Сюйиши не мог не заметить, что на противнике была одежда из правительственной управы, однако он все равно проигнорировал это. Его удары были настолько безжалостными и стремительными, что Се Юньхуай сразу понял: тот явно защищал Шэнь Сихэ.
— Ци-дафу, вы узнали того Сюйиши? — спросила Шэнь Сихэ.
Се Юньхуай внезапно заговорил о Сюйиши именно потому, что слышал ее разговор с Чжэньчжу в повозке, а значит, она больше не скрывала свою личность.
Сюйиши всегда появлялись и исчезали внезапно; Шэнь Сихэ сталкивалась с ними лишь дважды и никогда не видела того, кто явился сегодня.
— Это пятый гунцзы из особняка Чжао-гогуна, внебрачный сын, — ответил Се Юньхуай.
Особняк Чжао-гогуна, внебрачный сын?
Шэнь Сихэ слегка нахмурила свои изящные брови. От того человека явно исходил аромат Догало.
Догало — это высший сорт агарового дерева, один лян которого стоит сотню золотых. Он куда более редок, чем почитаемый всеми лунсяньсян.
На обычных рынках такие благовония не найти ни за какие деньги, в лучшем случае их могли раздобыть лишь сказочно богатые семьи.
Хотя род Чжао-гогуна все еще сохранял титул гогуна, он давно пришел в упадок. Чтобы хоть как-то пустить пыль в глаза, их второй законный сын даже взял в жены дочь торговца; в те времена их «десять ли красного приданого» 1 долго обсуждала вся столица.
Откуда у них средства на столь драгоценную вещь? Неужели это подарок от императора Юнина?
Шэнь Сихэ погрузилась в раздумья и не заметила, как они въехали в город. Они успели как раз к моменту закрытия ворот. Се Юньхуай настоял на том, чтобы проводить их до гостиницы, и, так как сам уже не мог покинуть город, снял комнату в той же гостинице, где остановились они.
Отужинав вместе, Шэнь Сихэ увидела, что Се Юньхуай не спешит уходить, и поняла: ему есть что сказать.
Она собственноручно расставила чайную утварь. Ее движения были исполнены грации: от разжигания маленькой печи с родниковой водой до разделения, заваривания и разливания чая. Все это было единым, плавным потоком, и наблюдать за каждым движением ее белоснежных рук было истинным удовольствием.
— Ци-дафу, прошу, отведайте чаю.
Се Юньхуай опустил взгляд на прозрачный абрикосово-желтый настой, вдыхая освежающий и приятный аромат:
— Чжуншань иньчжэнь. Цзюньчжу, кажется, вы немало знаете обо мне.
Шэнь Сихэ не стала наливать чай себе, а наполнила чашу персиковым напитком:
— Я была близкой подругой покойной Синь-ванфэй. Еще до замужества Синь-ванфэй упоминала мне о Ци-дафу.
Так совпало, что Шэнь Сихэ связывали очень глубокие чувства с ее старшим братом, шицзы вана Северо-Запада Шэнь Юньанем. Когда Шэнь Сихэ было восемь лет, Шэнь Юньань отправился в столицу на полгода. Прошел всего месяц, а она уже целыми днями звала брата, и Шэнь Юэшань, не зная, что делать, подарил ей почтового голубя.
Два месяца она обменивалась письмами с братом, но однажды голубь был ранен и попал в руки гунян по фамилии Гу.
Та выходила птицу и отправила ее назад с письмом и небольшим подарком в знак извинения. Если бы нынешняя Шэнь Сихэ получила такое, она бы просто улыбнулась и забыла об этом.
Но тогдашняя Шэнь Сихэ была очень чуткой, и это происшествие показалось ей необычайно интересным. Она ответила на письмо, чтобы успокоить отправительницу, и так, слово за словом, они переписывались шесть или семь лет. Чжэньчжу и остальные знали лишь то, что фамилия той девушки — Гу, и переписка прервалась лишь в прошлом году.
Шэнь Сихэ знала, кто эта Гу-гунян. Она не имела отношения к уничтоженной семье Гу, но также происходила из семьи столичного чиновника. Однако в конце прошлого года случилась беда: министр Гу скончался по пути в ссылку, а его дочь, должно быть, теперь находится в Етингуне.
Когда она прибудет в столицу, можно будет ее разыскать, но сейчас, называя свою подругу по переписке именем Гу Цинчжи, она, разумеется, преследовала иные цели.
Что же касается того, проверяли ли Шэнь Юэшань и Шэнь Юньань личность этой Гу-гунян, Шэнь Сихэ не боялась — кто сказал, что для связи нужно использовать настоящий адрес?
Раз она, Шэнь Сихэ, говорит, кто это, значит, так оно и есть!
Слова Шэнь Сихэ заставили Се Юньхуая замереть с чашкой в руке, а в его душе поднялась буря.
Если Гу Цинчжи и Шэнь Сихэ были старыми подругами, и Шэнь Сихэ, никогда не видевшая его прежде, смогла узнать его с первого взгляда, значит, Гу Цинчжи посылала ей его портрет.
Благородная девушка из закрытого покоя могла рисовать лишь отца, братьев или мужа. В то время он, должно быть, был связан с Гу Цинчжи узами помолвки.
Он и не помышлял, что она могла нарисовать его портрет…
— Ци-дафу, кажется, удивлен, — Шэнь Сихэ уловила мимолетное изумление в глубине его глаз.
— Синь-ванфэй была самой спокойной, рассудительной и трезвой женщиной, которую я встречал в своей жизни. У нее был взор, не ведающий мирской суеты 2, — сказав это, Се Юньхуай поднял чашку и одним глотком осушил уже остывший чай.
— Взор, не ведающий мирской суеты? — Шэнь Сихэ впервые слышала, чтобы кто-то использовал столь необычные слова для описания той, кем она была когда-то.
— Ушедшие покинули нас, — Се Юньхуай не стал ничего объяснять, уклонившись от темы из уважения к покойной.
Шэнь Сихэ не стала расспрашивать дальше, но вдруг поинтересовалась:
— Ци-дафу дал Синь-ванфэй весьма уникальную характеристику. Интересно, какой женщиной вы считаете меня?
«Взор, не ведающий мирской суеты» — если вдуматься, это было на редкость точное описание Гу Цинчжи.
Шэнь Сихэ хотелось узнать, заметил ли в ней что-то особенное этот проницательный Се Юньхуай.
Се Юньхуай поднял глаза и открыто встретил взгляд Шэнь Сихэ. Понимая, что в ней нет ни капли кокетства и она вовсе не пытается заигрывать с ним, а действительно ведет серьезную беседу, он ответил прямо:
— Цзюньчжу, вы самая дальновидная, самая непостижимая и самая скрытная женщина из всех, кого я видел в своей жизни.
Он видел ее в Ма Цзячжуане, знал, что она спасла Сяо Чанъина, и понимал, почему за тем охотились. Его появление в Ма Цзячжуане тоже не было случайностью — он сам искал Сяо Чанъина.
Сяо Чанъин до сих пор не вернулся в столицу с докладом, а это означало, что вещь, которую он так бережно охранял во время погони до самой усадьбы, исчезла.
А недавно он обнаружил, что Сяо Чанъин последовал за Шэнь Сихэ в Лоян. Нетрудно было догадаться, в чьи руки попала та вещь.
Сегодня, когда на Шэнь Сихэ напали, она оказалась готова заранее, будто ей было наперед известно, чьих это рук дело.
Он был глубоко убежден: даже если бы Сюйиши не вмешался, она бы вышла сухой из воды. Возможно, она бы раздула это дело еще сильнее — настолько, что даже тому, кто восседает на императорском кресле, пришлось бы склонить перед ней голову и просить мира, чтобы замять скандал.
Ему было крайне любопытно, как на суровом Северо-Западе, в краю воинов, смогла вырасти женщина с таким глубоким умом, таким невозмутимым спокойствием и такой мудростью стратега?
— Женщина? — Шэнь Сихэ смаковала это слово. — Значит, есть еще и мужчина.
Се Юньхуай поставил чашку, которую все это время вертел в пальцах, и поднялся:
— Когда цзюньчжу прибудет в столицу, вы непременно встретитесь.
Это было уклончивое признание того, что такой человек действительно существует.
Договорив, Се Юньхуай отвесил Шэнь Сихэ легкий поклон и удалился.
Шэнь Сихэ не стала раздумывать над этим вопросом. Она оставалась в комнате, пока не вернулась Моюй. На теле служанки были легкие раны, и лишь убедившись, что с ней нет ничего серьезного, Шэнь Сихэ легла отдыхать.
После ночи спокойного сна, ранним утром следующего дня, старый слуга в грубых одеждах принес ее свиток и оставил адрес, назначив встречу на сегодняшний полдень.
Место находилось в самом городе. Шэнь Сихэ попросила Чжэньчжу достать бессмертную ленту; каждый раз, вдыхая ее аромат, она чувствовала, как на душе становится легко, и даже ее легкие, время от времени напоминавшие о болезни, затихали.
В книгах об этой вещи было слишком мало записей, так что она не знала, с чего начать. Сейчас растение еще не завяло, но неизвестно, как долго оно сможет сохраняться.
В конце концов Шэнь Сихэ решила взять бессмертную ленту с собой на встречу с Бай Тоувэном.
- Десять ли красного приданого (十里红妆, shí lǐ hóng zhuāng) — описание чрезвычайно роскошного приданого невесты, растянувшегося на долгом пути. ↩︎
- Взор, не ведающий мирской суеты (不看凡俗的眼, bù kàn fánsú de yǎn) — образное выражение, описывающее человека с чистыми помыслами, не заботящегося о земных стандартах. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
