Четырнадцатая глава: Тяньцзунь Тунтянь, в сети…
Фраза «И это всё?» заставила небеса и земли перемениться в лице.
Давление святого на миг замерло, и в облике дхармы святого проступил гнев.
Юйдин и Хуанлун нахмурились и горько усмехнулись, Добао и Гунмин сосредоточенно сощурились, Юньсяо-сяньцзы с тревогой взглянула на Ли Чаншоу, а Цзинь Лин и Кун Сюань… чуть не рассмеялись в голос.
Глядя же на учеников и последователей Западного учения вокруг, можно было увидеть, как у каждого от ярости волосы встали дыбом, а глаза округлились.
Бессмертные Дало2 скрежетали зубами, Золотые бессмертные пылали гневом; личные ученики святого были вне себя от ярости, мечтая немедленно нанести удар и прикончить бессмертного в красных одеждах, укрытого за множеством магических сокровищ.
В этот миг Тайи-чжэньжэнь осознал, что его слова обладали сокрушительной силой. Хотя он выкрикнул их по своей привычке «резать правду-матку», для святого они прозвучали невыносимо дерзко.
Что еще важнее, эти два слова дали Чжуньти повод взорваться гневом.
До этого появление Ли Чаншоу и вся его аргументация были тщательно продуманы: он задавал ритм всей сцене, вешал на оппонентов ярлыки и вынуждал Чжуньти вступить в открытый спор. В любых интригах тот святой, который первым выходит на поле боя, уже проигрывает наполовину.
Чжуньти изначально хотел использовать статус святого, чтобы подавить Ли Чаншоу и заточить его под горой Линшань на тысячу лет. В таком наказании крылся скрытый умысел: это оставляло путь для отступления и создавало достаточный «буфер давления» между монастырем Тайцин и Линшань.
Стоило бы только святому Тайцину заговорить — нет, стоило бы святому Тайцину просто явиться, как Чжуньти тут же вернул бы Ли Чаншоу в целости и сохранности, да еще и принес бы извинения.
Но воспользовавшись этим случаем, Чжуньти мог бы добиться того, чтобы учение Жэнь не мешало Западному учению возводить второй круговорот!
Ли Чаншоу, будучи мастером просчитывать все варианты, разумеется, давно предвидел такую возможность, поэтому и пригласил восемь мастеров и множество сокровищ для поддержки.
Он всё продумал: если дело дойдет до драки, он временно одолжит башню Сюаньхуан и мерило Цянькунь своей будущей старшей невестке Кун Сюань. Благодаря пятицветному божественному сиянию, поддержке со стороны схемы Тайцзи и помощи других мастеров, они, скорее всего, смогли бы сражаться с Чжуньти на равных.
Если бы удалось лишить Чжуньти возможности нанести удар или если бы Чжуньти, ударив, не смог бы мгновенно одолеть девятерых «младших», то сегодня победа осталась бы за ними.
Иными словами, Западное учение проиграло бы.
Они полностью владели инициативой и могли заставить Западное учение уничтожить эту башню круговорота.
По крайней мере, можно было помешать системе «второго круговорота» Западного царства благовоний достичь полного успеха, не доводя дело до большой войны.
Все шло по плану Ли Чаншоу.
Он даже не побоялся показаться глупцом, отбросил стыд перед лицом Юньсяо-сяньцзы и, используя нарочито топорную игру, полагался на защитные артефакты, чтобы перетянуть на себя всю ненависть Западного учения.
Кто же знал…
Кто бы мог подумать!
Тайи-чжэньжэнь, появившийся последним, всего двумя словами передал право на «обоснованный гнев» в руки святого Чжуньти.
Ли Чаншоу: «…»
Если бы это случилось в его прошлой жизни во время учебы, он бы уже вовсю орал в микрофон! Кто вообще взял в группу этого «паладина»-саппорта?! Без нужды агрит врагов, бьет святых по лицу, не собрал ни одной вещи на здоровье, вкачал все навыки в мутацию и суперэволюцию дигимонов, да еще и баффы умудрился повесить на босса противника!
Что? Я сам его позвал?
Цыц, тогда проехали.
У каждой медали есть две стороны. Хотя Тайи-чжэньжэнь сбил ритм, враждебность противника теперь явно переключилась на него самого.
Учтивый и покладистый Тайи, прямолинейно отвлек огонь на себя.
— Эх.
Ли Чаншоу вздохнул и, опережая выпад противника, сложил руки в даосском приветствии перед Тайи-чжэньжэнем, громко провозгласив:
— Старший брат-соученик, простите, старший брат-соученик, простите! Я использовал схему Тайцзи для перемещения между небом и землей и сам не понял, как мы здесь оказались. Место, конечно, скверное, но позже мы обязательно найдем гору с красивым видом, чтобы выпить по чаше.
Тайи-чжэньжэнь, бледный, но держащийся из последних сил, с благодарностью посмотрел на Ли Чаншоу и поспешил добавить:
— Верно, верно, разве в такой дыре можно пить? Здесь же всё пропахло гарью!
Хлоп!
Сзади с молниеносной скоростью прилетела ладонь и запечатала рот Тайи-чжэньжэня. Это Юйдин-чжэньжэнь вовремя вмешался, перекрыв поток слов бессмертной силой.
Юйдин-чжэньжэнь произнес:
— …Мой учитель — Юаньши Тяньцзунь.
Стоявший рядом Хуанлун-чжэньжэнь настороженно оглядывался по сторонам, опасаясь, что кто-нибудь из Западного учения не сдержится и нанесет удар, тем самым развязав великую войну.
Ли Чаншоу больше не смел давать Тайи возможности вставить хоть слово. Сейчас он мог лишь намеренно подставиться, выкопав яму самому себе, чтобы вернуть разговор к теме башни круговорота.
Если бы он не знал, что Тайи-чжэньжэнь всегда был таким, он бы заподозрил, что того подкупили.
Начинать бой, просто брать и начинать.
Ученики Западного учения вокруг уже пришли в себя, достали свои сокровища и приготовили бессмертную силу, готовясь к сражению не на жизнь, а на смерть.
Ли Чаншоу, не теряя самообладания, продолжил громко говорить:
— Дядя-наставник, вы только что сказали, что хотите заточить этого ученика на Линшань? И сказали, что этот ученик не уважает святых? Позвольте узнать, дядя-наставник… есть ли у вас доказательства?
— Дерзость! — воскликнул старый даос, стоявший у ног святого. — Ты смеешь пререкаться с моим учителем и при этом заявляешь об уважении?
Ли Чаншоу улыбнулся:
— Слова этого собрата по Дао не совсем разумны. Я лишь привожу факты и рассуждаю с дядей-наставником. Возможно, в Западном учении строгие правила, и ученики не смеют перечить учителю, постоянно угадывая его волю. В нашем же учении Жэнь всё естественно и непринужденно. Когда мой учитель впервые пригласил меня в монастырь Тайцин, мы сидели на расстоянии всего трех чи1, учитель наставлял меня, вел беседы о повседневном, рассказывал интересные легенды древности — это был весьма приятный опыт. Вы говорите, что я не уважаю святых? Я клянусь Великим Дао: если во мне есть хоть капля непочтения или неуважения к учителю, пусть меня поразит гром Цзысяо!
- чи (尺, chǐ) — традиционная китайская мера длины, в древности составлявшая около одной трети метра. ↩︎
- Дало (大罗, dàluó) — высший небесный уровень в даосской иерархии, означающий всеобъемлющую полноту и вечность. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
