Вскоре и впрямь состоялась свадьба. Разумеется, торжество было ослепительно роскошным: вся столица говорила о нем. Даже председатель правительства Юйчжоу Цзян Сюэтин прислал поздравительную открытку, и из этого было ясно, что объединение Цзиньлина и Юйчжоу, на котором настаивал род Юй из Цзиньлина, стало почти свершившимся фактом. После всех этих союзов и разрывов Чу Вэньфу давно уже был оттеснен в сторону и оставался лишь номинальным председателем правительства. Влияние двух больших семейств — Моу и Тао — сильно ослабло. Юй Чансюань крепко держал в руках военную власть, да к тому же располагал еще и частной армией рода Юй. Цзян Сюэтин был первым человеком в партии и формально главным лицом цзиньлинского правительства. Газета «Мин бао», играя словами, назвала эту пышную свадьбу «союзом золота и нефрита».
На подоконнике стоял горшок с белыми хризантемами. Цветы покачивались от ветра, занавески легко колыхались, и прохладное осеннее дыхание касалось ее лица. Пинцзюнь сидела в кресле, тяжело выставив вперед большой живот. Роды были уже близко; ноги у нее так распухли, что в туфли она больше не влезала, даже мягкие домашние туфли растоптались и потеряли форму, выглядя уродливо и жалко.
В комнате стояла тишина. У ее ног лежала газета, и почти всю полосу в ней занимал рассказ о свадьбе Юй Чансюаня и Цзюнь Дайти. Свадьба была в западном стиле: он — в европейском костюме, высокий и красивый; она — в белом подвенечном платье, и белый жоржет тянулся по полу длинным шлейфом. В волосы была вплетена тонкая гирлянда из маленьких бутонов, в руках сиял яркий букет роз, и сама она стояла подле него, хрупкая и нежная, словно птичка, ищущая защиты. И впрямь, редкая пара: талантливый жених и прекрасная невеста, созданные друг для друга.
Цзян Сюэтин сказал ей:
— Он уже отказался от тебя. Неужели ты до сих пор не понимаешь? Не понимаешь?
Она не отвечала. Лишь сидела и понемногу подрезала отросшие ногти маникюрными щипчиками. Вокруг было так тихо, что слышался только сухой треск ломающегося ногтя, и в этом звуке была какая-то одинокая печаль. Обрезки падали на лежавшую на ковре газету, и в золотом солнечном свете даже они казались словно подернутыми теплой дремотой.
Она подняла глаза на подоконник и вдруг тихо сказала:
— Уже октябрь. Хризантемы расцвели.
Цзян Сюэтин не успел понять, к чему она это сказала, как она добавила:
— «Лучше пусть хризантема умрет на ветке, храня свой аромат, чем когда-либо будет сорвана и развеяна северным ветром»1. Какие красивые хризантемы…
Сказав это, она повернулась к нему и едва заметно улыбнулась. Эта улыбка, озаренная золотым солнцем, дышала кротостью и мягкостью; она была необыкновенно прекрасна.
У него дрогнуло сердце. Тихо он сказал:
— Пинцзюнь, когда родится ребенок, я увезу вас в Фусан. Мы втроем и там сможем жить хорошо.
Она словно не сразу поняла:
— Втроем?..
Он подошел к ней, обнял обеими руками и мягко сказал:
— Да. Ты, я и ребенок. Мы будем семьей из трех человек.
Пинцзюнь лежала в его объятиях неподвижно, лениво, точно кошка, греющаяся на солнце. Даже не шелохнулась. Опустив голову, она все так же тщательно подрезала ногти. Цзян Сюэтин видел, что лицо у нее удивительно спокойно. От нее исходило тепло, и еще сладкий, нежный аромат, похожий на молочный запах младенца. Он мало-помалу наполнял его дыхание, смущая и волнуя его душу.
Едва Цзян Сюэтин спустился вниз, как увидел в холле, Чжоу Чжэнхая и рядом с ним пожилую женщину лет сорока. Завидев его, Чжоу Чжэнхай шагнул вперед и сказал:
— Господин председатель, все сделано, как вы велели. Это повитуха, ее особенно рекомендовал доктор Се.
Цзян Сюэтин бросил на женщину взгляд. Лицо у нее было полно тревоги. Он равнодушно спросил:
— Когда ребенок родится, вы ведь знаете, что надо делать?
Повитуха поспешно закивала:
— Знаю, знаю. Как только младенец появится на свет, я скажу, что пуповина обвила ему шею, и спасти его было невозможно. Будьте спокойны, господин председатель, я все сделаю надежно, ошибки не будет.
Ему быстро надоела ее болтовня. Он повернулся к Чжоу Чжэнхаю:
— Пусть она пока живет здесь. Распорядитесь, чтобы ей приготовили комнату.
Один из адъютантов тут же подошел и увел повитуху в задние комнаты. Чжоу Чжэнхай, воспользовавшись моментом, приблизился еще на шаг и сказал:
— Господин председатель, из Цзиньлина снова прибыли представители. Видно, что они и впрямь настроены весьма серьезно.
Во взгляде Цзян Сюэтина мелькнуло сомнение. Помолчав, он усмехнулся:
— Упрямства им не занимать.
Чжоу Чжэнхай заметил, что хотя в голосе начальника и слышалась насмешка, нерешительность уже ясно читалась у него на лице. Потому он тотчас воспользовался случаем и заговорил убеждающе:
— Если цзиньлинская сторона согласится на ваши условия, создаст Центральный особый комитет и поставит вас на первое место в его составе, то это сможет сдержать единоличную власть рода Юй. Тогда объединение Цзиньлина и Юйчжоу уже не будет выглядеть как… — Он на миг запнулся, посмотрел на Цзян Сюэтина и с улыбкой продолжил: — К тому же ваше имя в партии ныне окружено величайшим уважением. Кто посмеет вам перечить? У рода Юй из Цзиньлина и без того давно есть желание восстановить с вами добрые отношения. Так почему бы не дать им возможность сделать шаг навстречу?
Выслушав его, Цзян Сюэтин только теперь поднял глаза на своего ближайшего помощника и после паузы слегка улыбнулся:
— Если так посмотреть… в твоих словах и правда есть резон.
Но Чжоу Чжэнхай бросил взгляд наверх и медленно добавил:
— Господин председатель, есть одна вещь, о которой я не могу не сказать. Та, что наверху… боюсь, может стать помехой между вами и молодым господином из рода Юй. И вот с этим будет нелегко.
Цзян Сюэтин ответил без малейшего раздумья, с бесстрастным лицом:
— Что тут может быть трудного? Не тебе мне подсказывать, у меня все уже решено. Юй Чансюань и так считает ее мертвой. Когда она родит, я отправлю ее в Фусан.
Чжоу Чжэнхай поспешно закивал и с угодливой улыбкой сказал:
— Вообще-то нет нужды увозить госпожу Е так далеко. У меня есть одна мысль, она позволит ей спокойно остаться рядом с вами.
Цзян Сюэтин спросил:
— Какая?
Чжоу Чжэнхай улыбнулся:
— Способ грубоватый, зато действенный. Старый, как мир. В Юйчжоу во многих старых семьях бывало так: старики, чтобы удержать сыновей дома и не дать им натворить бед, понемногу приучали их к курению опиума. А уж когда человек втянется, тогда все становится куда проще.
Цзян Сюэтин слегка вздрогнул и повернулся к нему. Во взгляде его промелькнула тень сомнения. Но Чжоу Чжэнхай с улыбкой продолжал:
— Е-гунян — живой человек, разве ее удержишь взаперти? Да и какой в этом прок? Лучше, чтобы она сама всей душой привязалась к вам, тогда и вам будет спокойнее, и жить будет легче. Разве не так, господин председатель?
Когда он ушел, она все еще подрезала ноготь на мизинце правой руки. В комнате она осталась одна, было пусто и гулко; в полосах солнечного света кружилась пыль. И вдруг раздался сухой щелчок: ноготь сломался слишком коротко. Из-под ногтевой кромки выступила красная бусинка крови. Она медленно опустила щипчики, словно не совсем понимая, что произошло, подняла палец к свету, и ярко-алая капля сорвалась вниз…
Во взгляде ее была растерянная, смутная пустота, будто она вдруг вспомнила сон, такой далекий, словно из прошлой жизни. В том сне был внутренний двор, и во дворе цвели несколько грушевых деревьев, а лунный свет ложился у окна. Опустив голову, она вышивала грушевый цветок, и вдруг игла впилась в подушечку пальца. Она тихо вскрикнула, и на пальце выступила капля крови, упав рядом с вышитым цветком на белую рубашку. Он нахмурился:
— Ну как можно быть такой неосторожной?
Он потянулся посмотреть на ее палец, а она все глядела на кровавое пятнышко на рубашке и только вздыхала:
— Ведь все было так хорошо… и надо же было именно так испачкать.
Он взял ее кровоточащий палец, поднес к глазам, потом вдруг прижал к губам и легко втянул кровь. Она снова тихо ахнула, поспешно отдернула руку и, вспыхнув, сердито взглянула на него. Он улыбнулся:
— У тебя кровь сладкая.
Теперь же перед ее глазами стоял горшок с белыми хризантемами, такими же ослепительно белыми. Медленно она поднесла мизинец к губам и чуть слышно его прикусила, словно пробуя вкус крови. Ее взгляд потерял ясность, расплылся влажной, туманной пеленой — печальной пеленой слез. Казалось, вся вторая половина ее жизни с этого мгновения тоже обратилась в такую же горестную, туманную слезную дымку.
Она посмотрела на террасу. Резные чугунные перила были густо оплетены ярко-зелеными лозами; листья, налегая друг на друга, качались на ветру, и вся эта пышная зелень стояла, будто огромный раскрытый зонт. Вокруг было так тихо.
Когда она плакала, то не издавала ни звука, только две горячие дорожки слез медленно скатывались по щекам.
- «Лучше пусть хризантема умрет на ветке, храня свой аромат, чем когда-либо будет сорвана и развеяна северным ветром» (宁可枝头抱香死，何曾吹落北风中。, Nìngkě zhītóu bào xiāng sǐ, hécéng chuīluò běifēng zhōng)— это дословный перевод знаменитых строк Чжэн Сысяо (династия Сун) из стихотворения «Морозная хризантема» (寒菊). Хризантема в китайской культуре — символ осени и отшельнической чистоты. В отличие от других цветов, она не осыпается лепесток за лепестком, а засыхает целиком прямо на стебле.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
