Пинцзюнь и представить не могла, что роды — это такая боль. Словно ее заживо разрывали надвое. Боль была невыносимой, почти смертельной, а у самого уха раздавался голос повитухи:
— Госпожа Е, держитесь, держитесь! Тужьтесь! Так вы ребенка не родите!
Она закрыла глаза. Лицо было все в слезах, длинные волосы, мокрые от пота, спутались на подушке, деревянная пробка, которую она кусала, уже была вся в крови. Каждый вздох обжигал горячим влажным паром, и ей казалось, что она задыхается. Ей хотелось умереть вместе с этим ребенком, потому что она знала: он ни за что не пощадит дитя.
И вдруг повитуха наклонилась к самому ее уху и шепнула:
— Госпожа Е, я человек доктора Се. Доктор Се снаружи. Как только ребенок родится, его сразу спрячут в ящик для лекарств и вынесут. Не бойтесь. Я и доктор Се сделаем все, чтобы спасти вашего ребенка.
У нее в сердце что-то резко дрогнуло, будто ее окатили ледяной водой. Неизвестно откуда взялись силы, и она судорожно схватила чью-то руку рядом с собой, даже не разбирая, чья это рука, и крепко, до боли стиснула, прерывисто выговорив:
— …спасите моего ребенка…
Сердце кололо, словно иглами. Слезы медленно стекали из уголков глаз. Она с трудом произнесла эти слова, вся белая как полотно. Повитуха положила ладонь на ее мокрый от пота лоб и тихо сказала:
— Не бойтесь.
Когда она услышала плач ребенка, все ее тело вдруг обмякло; у нее не осталось сил даже сжимать пальцы. Повитуха перерезала пуповину, запеленала младенца и поднесла его к ней, приглушенно сказав:
— Сейчас я его унесу.
Она с трудом повернула голову и взглянула на ребенка. Он лежал в пеленках крошечный, худенький, такой, что даже черт лица было не разглядеть, словно маленький комочек живой алой плоти. И этому крохотному существу, едва появившемуся на свет, уже выпадало пережить такую разлуку, словно смерть.
Она с усилием наклонилась и поцеловала малыша в щеку. Слезы хлынули одна за другой, без остановки; капли катились до самых его губ. Ребенок по-прежнему не открывал глаз, но вдруг шевельнул губами, будто принял материнские слезы за молоко и втянул их в себя. Сквозь слезы она прошептала:
— Дитя… мое дитя…
Когда повитуха унесла ребенка, она услышала, как за ней закрылась дверь. И в это мгновение ей показалось, будто умерла она сама. Она поняла, что выхода у нее больше нет.
На следующий день Цзян Сюэтин привел с собой японца.
Она лежала в постели, не в силах пошевелиться. Она видела, как тот достал коробку с жидким западным лекарством и набрал его в шприц. Цзян Сюэтин сказал:
— Для нее это впервые. Не слишком много.
Японец почтительно закивал:
— Будьте спокойны, господин Цзян.
И тут она все поняла. В ужасе она попыталась приподняться на постели, но Цзян Сюэтин шагнул вперед, прижал ее и силой вытащил ее руку. После родов она была так слаба, что от малейшего движения у нее мутилось в голове и темнело в глазах. Она могла лишь с отчаянием смотреть на него и, плача, умолять:
— Не надо…
Она в оцепенении смотрела, как японец со шприцем подходит ближе. Цзян Сюэтин мертвой хваткой стиснул ее в объятиях, и она услышала над своей головой его голос сквозь стиснутые зубы:
— Я лучше сам сведу тебя в могилу, чем позволю тебе быть с ним!
Слезы заливали ей лицо потоком. В тот миг, когда игла уже почти коснулась вены, она вдруг изо всех сил вонзилась зубами в руку Цзян Сюэтина. Он поморщился и на мгновение ослабил хватку. Она резко рванула рукой, острое жало скользнуло по ее бледной коже, в одно мгновение распороло ее, и вся рука залилась кровью. Она вырвалась, упала на пол, потом снова поднялась и, шатаясь, попятилась в угол. Там, опустившись на колени, она в отчаянии, дрожа всем телом, разрыдалась:
— Цзян Сюэтин, убей меня! Я прошу тебя, убей меня сейчас же!
Японец беспомощно смотрел на Цзян Сюэтина. Тот, нахмурившись, шагнул к ней и грубо сказал:
— А ну иди сюда!
Пинцзюнь была в таком ужасе, что, поднявшись, поползла назад. Он шагнул вперед и схватил ее, а японец со шприцем тотчас подбежал ближе. Она вскрикнула, отчаянно вырываясь, и слезы хлынули у нее из глаз:
— Цзян Сюэтин, ты не можешь так со мной! Моя мать вырастила тебя, как родного! Вспомни, как она к тебе относилась, вспомни, как относилась к тебе наша семья Е…
Цзян Сюэтин едва заметно вздрогнул. Увидев проблеск надежды, Е Пинцзюнь поспешно указала дрожащим пальцем на темное, хмурое небо за французским окном и прерывисто сказала:
— Цзян Сюэтин, посмотри туда! Моя мать смотрит на тебя с небес! Ты не можешь так со мной! Тебя настигнет возмездие!
Голос ее был хриплым и надломленным от рыданий. Сердце Цзян Сюэтина вдруг судорожно сжалось; он невольно поднял глаза к небу за окном, и на лице его мелькнул испуг. Рука его ослабла. Она вырвалась и снова отбежала прочь.
Цзян Сюэтин увидел, как она, спотыкаясь, добежала до двери и в панике принялась колотить в нее, но дверь была крепко заперта и не поддавалась. Он опомнился и холодно произнес:
— Е Пинцзюнь, говорю тебе: не пытайся заслониться от меня этими словами. Сегодня ты все равно получишь этот морфий.
Она знала, что выбраться ей не удастся. И вдруг резко обернулась; полный ненависти взгляд впился в Цзян Сюэтина, слезы одна за другой катились по ее лицу. В следующий миг она стремительно рванулась в сторону и со всей силы ударилась головой о стоявший рядом шкаф. Удар был таким, что кровь хлынула сразу, сознание покинуло ее, и тело мягко сползло вниз по холодной деревянной поверхности.
Цзян Сюэтин никак не ожидал от нее такого. Лицо его побелело от ужаса, и он вскрикнул:
— Пинцзюнь!
Он бросился к ней, подхватил ее холодеющее тело, зажал ладонью ее лоб. Глаза у нее были крепко закрыты, на лбу зияла большая рана, кровь лилась ручьем, дыхание было едва заметным. Он весь затрясся от страха. Стоявший рядом японец растерянно спросил:
— Господин Цзян… так что, укол все-таки делать?
Крепко прижимая к себе потерявшую сознание Пинцзюнь, Цзян Сюэтин резко обернулся, глаза у него налились кровью, и он в ярости заорал:
— Какой, к черту, укол?! Живо позовите врача! Быстро!
Когда она пришла в себя снова, рассудок ее уже помутился. Ее постоянно мучил страх, все тело знобило, она не выносила солнечного света и, словно маленький зверек, забивалась в угол. Если Цзян Сюэтин силой вытаскивал ее оттуда, она начинала как безумная кусать и рвать его, издавая такие крики, что слышать их было невыносимо. А иной раз сама бросалась на дверь террасы. Но французское окно на террасу уже было наглухо заперто, а поверх того задернуто тяжелыми плотными шторами, в комнате царил вечный полумрак, будто там никогда не бывало дня.
Все врачи, которых приглашал Цзян Сюэтин, оказались бессильны. Видя, как Пинцзюнь день ото дня чахнет, глупеет и теряет себя, служанка Жуйсян, ухаживавшая за ней, как-то тайком вздохнула на кухне при тётушке Фу:
— Такая красавица была госпожа Е… и вот ведь, совсем помешалась.
Но спустя много дней Пинцзюнь понемногу стала тише. Наконец она совсем присмирела, сделалась кроткой, как слабый ребенок. Цзян Сюэтин попробовал подойти к ней, она уже не убегала и не шарахалась. Безмолвно и тихо лежала у него на руках, пустым взглядом глядя на тонкую полоску света, пробивавшуюся сквозь щель в шторах.
Стояла уже зима. На террасе лежал тонкий слой снега, и в стекле французского окна отражался резкий, слепящий снежный свет. В ее зрачках этот свет медленно растекался, распадался. Вдруг она потянула Цзян Сюэтина за полу одежды. Он наклонился к ней. Она едва заметно улыбнулась, протянула руку к окну и тихо, почти шепотом, позвала:
— Мама…
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Освободилась наконец. Спасибо