— Прошло восемь лет!
— Заместитель главаря! Что же нам делать?..
Мин Сян сначала хотел было пойти к «Чжидосин», но передумал.
— Прикажи старшим командирам крепко удерживать восемь главных застав, собрать всех лошадей, способных скакать, и отправить конницу на прибрежные деревни, чтобы перевезти сюда всех коней и всё продовольствие, которое удастся добыть. Пусть отряды налётчиков в разных местах переправляют лошадей и припасы. Когда всё соберётся, не обращайте внимания на тех двух мальчишек и выдвигайтесь в нападение на управу округа Дунхуа… Проблем не возникнет.
Когда подчинённый ушёл, Мин Сян после долгого перерыва направился к логову, где находился главарь.
Хотя в центральной крепости и была комната для главаря, Чао Гай бывал там редко. Он всегда жил затворником в пещере у самой вершины горы Ляншань, больше всего любя сидеть там, пить вино и смотреть вниз на крутые обрывы.
Едва он приблизился к вершине, как увидел знакомый чёрный силуэт, а затем донёсся привычный запах вина. Этот запах нравился Мин Сян. Чао Гай не зажигал ни ламп, ни огня, полностью сливаясь с Анье, словно сам был лишь тенью.
— О, Мин Сян, внизу, похоже, изрядная суматоха?
Его голос звучал так, будто он говорил о совершенно не касающихся его делах посторонних людей, в нём слышалось лишь праздное любопытство.
— Босс, вы ещё помните мальчишку по имени Лан Яньцин?
— У которого шрам под левым глазом?
— Да… рана в виде прямой линии.
Чао Гай разразился смехом.
— Вот как, он и правда явился. Только почему на два года раньше?
Мин Сян невольно вспомнил фразу: «Поработать бы ещё года два». Неужели…
— Вы всё это время ждали того мальчишку?
— Ошибаешься. Я жду другого себя.
— ..?
— Тот мальчишка выжил под моим мечом там, где всё было устлано трупами его родных. С переломанными руками и ногами его бросили на горе Серебряного Волка, по идее, он не мог выжить. Однако, если он смог выжить и вернуться ко мне, это означает, что он уже не человек. Он чудовище, такое же, как и я.
В тишине ночи раздался тихий смешок, полный мрачного веселья.
— Мин Сян, если тебе дорога жизнь, то скорее беги. Сегодня день, когда «Шажэньцзэй» придёт конец. Даже если их будет тысяча, этот мальчишка перебьёт всех до единого и доберётся до меня. Я всё ждал этого, ждал появления «другого себя», превратившегося в такое же чудовище. Мне уже до смерти надоели эти никчёмно слабые противники.
Мин Сян почувствовал, как лёд, который долгое время не мог растаять в его сердце, наконец растаял.
Равнодушие, которое Чао Гай всегда проявлял к «Шажэньцзэй», наконец перестало казаться странным. Чао Гай был человеком, рождённым, чтобы убивать. Если дул ветер, он шёл поджигать; если ветра не было, он поднимал топор и отсекал чужие головы. Не ради денег и не из мести. Этот человек убивал просто потому, что хотел убивать, он был подобен стихийному бедствию. То, что люди, встретив Чао Гай, умирали или оставались в живых, было лишь вопросом удачи.
Его не интересовали ни богатства, ни соратники. Когда организация «Шажэньцзэй» разрослась, у него больше не осталось целей, против которых он мог бы поднять клинок. Раньше Мин Сян никак не мог понять, почему Чао Гай постоянно бормотал «как скучно», но при этом не уходил.
— Босс.
— Что такое?
— Что вы планируете делать после того, как убьёте Лан Яньцина?
— Пойду поброжу где-нибудь.
Мин Сян просиял. В это мгновение всё его прежнее уныние развеялось без следа. Раз босс таков, то и Мин Сян было наплевать на «Шажэньцзэй».
— Я собирался потребовать у молодого господина семьи Ча прислать ещё повозок, лошадей и припасов, но теперь в этом нет нужды. Я подготовлю двух коней и подожду вас снаружи, пока буду бродить неподалёку.
— Что, ты всё ещё хочешь следовать за мной?
— А почему бы и нет? У вас, босс, голова совсем не варит, так что не помешает, если рядом будет такой человек, как я.
— Понять тебя не могу. Может, ты даже глупее меня.
— Ну зачем вы так… Впрочем, я и правда считаю, что не беда, если я умру от ваших рук, босс. Босс, вы сами говорите, что вы дурак, так что наверняка убьёте меня, ни о чём не задумываясь?
— Зачем о чём-то думать, когда убиваешь?
— Любой, у кого есть мозги, обычно о чём-то думает. Например, если в человека ударит молния, он возненавидит небеса, но если меня убьёте вы, босс, я смогу лишь сказать, что мне не повезло.
Кровавые расправы босса походили на бездушную шутку бога. Хотя, если и бога, то, точнее сказать, бога смерти. В его действиях не было ни логики, ни милосердия, ни смысла, они не имели отношения ни к положению в обществе, ни к добру и злу. Возможно, именно поэтому он и привлекал его. Те, у кого счастья было больше, чем у Мин Сян, неизменно находили свою смерть, встретив босса. В его руках любая несправедливость становилась справедливостью. Мин Сян чувствовал, что если всё так, то он может это принять.
— Только мастерство убийства у босса исполнено художественной красоты. Лишь ради этого единственного достоинства я продолжу следовать за вами, даже если вы дурак или у вас ничего нет.
Мин Сян говорил это совершенно без стеснения. Словно они вернулись в тот момент, когда встретились впервые. Даже если сейчас «Шажэньцзэй» будет истреблена, ему было достаточно того, что он может вот так непринуждённо беседовать с боссом и отправиться в новое путешествие.
— Я куплю кувшин вина и немного поброжу вокруг. Но, даже в шутку, пожалуйста, не берёте с собой «Чжидосин». Тот парень только мешается.
Сказав это, Мин Сян ушёл, даже не дождавшись ответа. Босс точно не умрёт — в этом он никогда не сомневался.
…Однако это была последняя встреча Мин Сяна и Чао Гая.
Когда Мин Сян ушёл, Чао Гай одним глотком осушил сосуд с вином. И лишь на миг задумался о Мин Сяне.
Странный малый, который желал следовать за Чао Гаем не ради силы, не ради славы и выгоды, и даже не из страха. С одной стороны он боялся Чао Гая, а с другой — искренне хотел идти за ним. Таким необычным человеком был только Мин Сян, и Чао Гай позволял ему это, считая его диковинкой. В последнее время Мин Сян был многим недоволен и втайне самовольно связался с Анье, но и это, казалось, не имело значения. Если бы он хотел забрать «Шажэньцзэй», Чао Гай и так собирался отдать её ему, но он не ожидал, что тот снова скажет, что хочет следовать за ним.
Но Чао Гай больше не собирался видеться с Мин Сяном.
Чао Гаю уже всё наскучило. Возможно, ему надоело убивать, а может, надоело жить. В любом случае он больше не был тем Чао Гаем, за которым хотел следовать Мин Сян. Поэтому он больше не мог оставаться с ним.
Даже у такого человека, как Чао Гай, была одна-единственная вещь, которой он всегда ждал. Да, он ждал её всё это время.
«Наступит день, когда я обязательно убью тебя».
Наконец-то приближался миг, когда эти глаза снова предстанут перед ним.
Искренняя ненависть, искренняя жажда убийства. Предельный восторг от взаимной резни на грани жизни и смерти. Он обязательно придёт — «другой я», который вложит всю душу и все силы в то, чтобы убить меня. Тот сломленный ребёнок.
Чао Гай усмехнулся в темноте. Этот момент был близок.
«Чжидосин», это мой первый и последний привет тебе. Как же хорошо, что тогда я заключил с тобой то «соглашение».
— Осталось дождаться падения восьми застав и разобраться со старшими командирами.
Изрядно разрушив основные узлы крепости, Янь Цин и Циньюань решили немного передохнуть и поужинали продовольствием, «позаимствованным» со склада. Глядя на то, с каким аппетитом Янь Цин уплетает еду, Циньюань невольно оторопел.
(Впервые вижу человека, который, когда пьёт, издаёт не «буль-буль», а громкое «глыть-глыть-глыть»…)
После этого они, точно два гуся, громко гогоча, принялись спорить. С одной стороны — боролись за любимые лакомства, с другой — делили пищу между собой. Когда он был вместе с Янь Цин, даже невкусная еда, как ни странно, переставала иметь значение. В конце осталась одна груша. Янь Цин разломил её пополам, бросил одну половинку Циньюаню, а вторую с жадностью откусил сам.
— Чао Гай, Мин Сян и Мудрая Звезда — этих троих ни в коем случае нельзя упускать… Если мы их не схватим, всё это не будет иметь смысла. Кроме того, нужно постараться поймать как можно больше других главарей.
Лицо Янь Цина не выражало радости. Так было и днём: хотя всё шло на удивление гладко, Янь Цин, казалось, вовсе не был доволен. И дело было не в том, что он сражался в одиночку. Напротив, его совершенно не заботил исход битвы. У него даже не было интереса к самому решающему сражению. Янь Цин постоянно думал о том, что будет «после».
Использовать победу или поражение не как цель, а лишь как средство — это качество присуще не военному чину, а гражданскому чиновнику. Неужели Янь Цин…
(…Нет, он же круглый дурак. Как ни крути, он совершенно не подходит на роль гражданского чиновника.)
Эта мысль промелькнула и тут же показалась Циньюаню настолько нелепой, что он невольно хмыкнул. Если бы Янь Цин стал гражданским чиновником, то и у его начальников, и у подчинённых, и даже у всей Поднебесной воцарился бы хаос. Конечно, всё могло быть иначе, встреться ему талантливый помощник.
Почувствовав на себе чей-то взгляд, он обернулся и увидел, что Янь Цин пристально смотрит на него.
— Ци, на этом для тебя всё. Спасибо за помощь, дальше это моя работа.
— …Чего?
— С теми главарями я и один справлюсь, тебе ни в коем случае нельзя высовываться.
— …Эта груша окончательно испортила твои мозги, и ты превратился в гениального идиота? Какое счастье, что я её ещё не съел.
— Послушай меня серьёзно, У Лан!
— Кто тут ещё У Лан?!
— Слушай внимательно — тебе ещё нельзя брать в руки меч.
С того самого дня, как Циньюань и Янь Цин сошлись в поединке, он больше не брал в руки меч. Хотя, когда Циньюань стал их названым младшим братом, старший брат с опаской и трепетом выдал ему меч, Янь Цин куда-то его спрятал.
Лицо Янь Цина было непривычно серьёзным. Такое выражение ему совершенно не шло.
— В этой драке должен участвовать я. К тому же сейчас, стоит тебе коснуться меча, ты наверняка начнёшь безжалостно убивать только ради самого убийства. Поэтому нельзя. Меч можно обнажать не ради лишения жизни, а лишь когда тебе нужно что-то защитить. Для тебя ещё не всё потеряно.
Выражение исчезло с его лица. Внезапно он почувствовал, будто на него снова надели кандалы. К ним вновь вернулся запах крови и гнили. Маленькая флейта, висевшая на груди, казалась всё тяжелее… Кстати, чья это флейта?
— …Как это не всё потеряно? Уже слишком поздно.
— Ни капли не поздно.
— Слишком поздно!! Я убил уже стольких, убивал просто ради убийства! Теперь уже ничего не исправить!
— — Да ты и правда набитый дурак!!
Янь Цин схватил Циньюаня за грудки и притянул к себе так близко, что их лбы почти соприкоснулись.
— Тогда ты сражался, чтобы защитить себя!! Кем бы ни был противник, если бы ты не убил его, то погиб бы сам. Когда сталкиваешься с медведем и на кону стоит жизнь, кто станет проявлять милосердие? Ты до сих пор не понял? Ты шёл на это, потому что хотел выжить, даже если иного пути не было! А причину спроси у собственного сердца. Но что бы там ни было, ты никогда не убивал ради убийства — ты делал это ради выживания. Если так, я принимаю тебя. И как бы другие тебя ни осуждали, я всегда буду на твоей стороне.
Они были так близко, что едва не касались друг друга кончиками носов. Перед глазами Циньюаня были тёмные, словно эбеновое дерево, глаза Янь Цина. На таком расстоянии он ещё никогда никого к себе не подпускал.
Никто и никогда не проникал так глубоко в его душу, да и сам он никогда не делал шагов навстречу другим.
Ледяную пустошь, куда не могли ступить даже его родители, Янь Цин взламывал шаг за шагом.
Циньюань отвёл взгляд, его ресницы задрожали. Всё, что он прежде защищал, сковывая своё сердце льдом, теперь с треском рушилось и рассыпалось. Это пугало его сильнее всего на свете, и у него оставался лишь один выход — отвергнуть это.
— Не думай, что тебе всё известно!..
Солнце, исходившее от Янь Цина, плавило всё вокруг. Но сам Циньюань был куском льда. Если бы он растаял, то просто исчез бы. Ничего бы не осталось. У Циньюаня и так ничего уже не было.
Имя, гордость и то, что он хотел защитить — он отпустил всё. В тот заснеженный день, когда на его глазах убили мать.
— Что ты можешь понимать? Я не такой, как ты.
Даже оказавшись на самом дне ада, ты способен отыскать небо, свет которого разгонит тьму на тысячи ли вокруг. Я совсем не похож на тебя.
Издалека донёсся стук копыт. Помимо него, в темноте замелькали огни факелов. Должно быть, разбойники собирали лошадей и провизию, готовясь к ночному набегу на деревню у подножия горы.
Янь Цин молча разжал руки, подхватил шест и, повернувшись к Циньюаню спиной, ушёл прежде, чем успел выказать хоть малейшее колебание.
— …А я ведь завидую тебе. То, что ты хотел жить даже в таком положении, означает, что у тебя всё ещё есть кто-то или что-то важное. По-настоящему ценные вещи не исчезают так просто. Поэтому — постарайся вспомнить.
…Прошло много времени после того, как Янь Цин исчез в ночи, а Циньюань всё не мог даже моргнуть.
Лишь затем он медленно поднял голову. Было место, куда он обязан был отправиться.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
