Увидев, что я стою как вкопанный, Ван Цзи легонько стукнул меня по голове.
Он и правда принял меня за лису.
— Ничего страшного, позже помогу тебе найти нору. Иди за мной.
— Неужели ты в таком отчаянном положении, что тебе только и остаётся, что притворяться заблудшей лисой и жевать траву у дороги? Эх, ничего не поделаешь.
«Ни-че-го страш-но-го». Этот голос звучал по-настоящему чудесно.
Он произнёс это так мягко; его отношение совсем не походило на то, как удручённо говорят это другие, и он мне даже немного понравился.
— Эй, лисичка, дойдёшь до деревни у подножия горы — и найдёшь дорогу наружу.
— Да говорю же, я не лиси… — я внезапно замолчал. Позади Ван Цзи я услышал зловещий стук копыт по земле и смутно разглядел свет факелов. Неужели Ван Цзи, который только что мчался подобно ветру, был… настигнут?
— Вот как. Ну что ж, лисичка, неужели твоё истинное обличье — какой-нибудь горный бог или небожитель…
— Тогда даю тебе задание. Спрячься. Будет хлопотно, если тебя возьмут в заложники. Садись на коня и смотри, чтобы ни ты, ни рисовый колобок не свалились.
Это он мне сейчас приказывает? Но почему он ставит меня на одну доску с рисовым колобком! Уму непостижимо, сколько вещей со мной случается впервые за столь короткое время.
— А что, если они расставили на дороге ловушки? Например, натянули верёвку, чтобы споткнуть коня, или вырыли в темноте снежную яму, чтобы он туда провалился?
— Этого не будет.
— Какой решительный ответ.
— Они пришли убивать людей, а не лошадей. Если они тебя нагонят и захотят убить, бросай коня и беги, — серьёзно произнёс Ван Цзи.
Что за вздор? Лошади, жизни… Хоть он и аристократ, а говорит в точности как чиновник.
Я осторожно спросил его:
— Людей убить, а лошадей отпустить?
— Именно так. Если будешь на коне, они тебя точно не отпустят, но если ты оставишь лошадь, они не станут причинять тебе вреда без веской причины, — отрезал он. Такой ответ оказался для меня неожиданным.
У этого мужчины, как и у меня, есть свои принципы? Должно быть, впечатление о нём, составленное по документам, немного расходится с реальностью.
Терпеть не могу чужих лошадей. Совсем другое дело — моя собственная.
Стук копыт становился всё ближе. Под маской я нахмурился. Горные разбойники? Нет. Стук копыт был слишком упорядоченным, и они не выкрикивали своих имён. Хотя в верховой езде они сильно уступали Ван Цзи, это было единственное преимущество, которое он мог им противопоставить. Это же элитные убийцы, подосланные армией.
Ван Цзи оглянулся назад. Он — придворный чиновник и в то же время цель, которую мне поручили убить. От него веет кровью, смертью и тьмой; пронзительный взгляд чёрных глаз и спокойствие, которое не покидает его ни при каких обстоятельствах. «Если будешь на коне, они тебя точно убьют, а если бросишь лошадь и сбежишь, они не станут причинять тебе вреда», — так он сказал.
И я действительно, не дожидаясь появления убийц, бросил коня и скрылся в одиночку. При свете, отражённом от снега, я смотрел на Ван Цзи сквозь маску. Я решил вознести его на вершину, а не оставлять просто цензором Юйшитай, за которым ведут охоту. Ну и, конечно же, рисовый колобок я тоже сберегу.
— Почему ты больше не на коне? Тебя могут догнать и убить.
Если бы в ту ночь Ван Цзи не нагнал меня, я бы уже покинул деревню у подножия горы. Зная, что за ним охотятся, он предпочёл ночевать под открытым небом, а не в деревне — как предусмотрительно.
Сказав что-то вроде: «Мне показалось, что на дороге у рощи я видел снежную яму, и тогда я заметил тебя», он, встретив меня, без лишних сомнений бросил лишь короткое «вот как», подхватил меня и помчался во весь опор, ведя коня под уздцы. Ветер свистел в ушах; он прижимал меня к себе, и я уже не мог разобрать, где мои волосы, а где его.
Странно всё это. В моих планах явно не значилось «путешествие вдвоём по заснеженным горам». Ван Цзи что-то тихо проворчал и принялся усердно копать ещё одну снежную яму. Такие укрытия бывают только в снежных краях.
В бамбуковой корзинке остался всего один рисовый колобок.
Я тоже принялся помогать, и вскоре мы вдвоём вместе с конём грелись у костра. Пока я сидел, погружённый в свои мысли, я попытался заговорить с Ван Цзи. Он сосредоточенно обустраивал снежное укрытие и попутно отвечал на мои вопросы.
— Почему вы оказались там, в роще?
Странно, я и не думал, что наша встреча здесь была подстроена мной самим.
Раньше, когда мы с матерью куда-то выбирались, я никогда не любил заговаривать с посторонними, сколько бы их ни было. Только ради встречи с целью заказа я нашёл повод перезимовать в чужом доме, и так уж вышло, что семья оказалась шумной. (Для справки: дом Ван Цзи). Для меня, кроме матери, находиться наедине с кем-то другим было мучительно.
Почему же тогда мне захотелось заговорить с этим человеком, которого я вижу впервые? От этой мысли мне стало не по себе, и я отвернулся, чтобы сделать глоток напитка. По вкусу он напоминал то ли плавленый сыр, то ли козье молоко. Давно я не пил ничего подобного: он согревал и желудок, и сердце. Допив, я снова впал в забытье. Ван Цзи был очень похож на этот напиток. Глядя, как он усердно орудует лопатой, выкапывая снежное укрытие, я невольно принялся за ним наблюдать. Почему же меня так притягивает его взгляд?
— Вы кажетесь очень сильным. Вы всегда один? У вас нет товарищей?
Снежная яма была наконец готова, а костёр догорел.
— Это долгая история, по мне и так всё видно, — ответил он без тени раздражения.
— Я всего лишь заблудшая лисичка, так что мне можно рассказать, ничего страшного.
«Ничего страшного». Это была любимая присказка Ван Цзи. Я вытащил из бамбуковой корзинки уже остывший рисовый…
Почему-то моё сердце снова забилось чаще.
От того рисового колобка я откусил трижды, а затем протянул его Ван Цзи. Съев его, Ван Цзи облизнул пальцы.
— Когда птицы подрастают, они покидают родительское гнездо, как, например, ласточки. Ласточка… это заставило меня вспомнить о Фэй Янь.
— Фэй Янь всегда была на попечении Лин-вана. Если он плохо её воспитал, я непременно прикончу этого парня!
Эти ласточки… Птенцы, теснящиеся в крошечном гнезде и дерущиеся за еду, которую приносит мать, лишь бы выжить — от такого зрелища мороз по коже, в них нет ничего милого.
— Все те, кто один за другим пытаются подкупить меня ради собственной выгоды, вызывают такое же чувство. Эх, да что там дочь…
Но моё мнение о нём не изменилось. По-настоящему интересный человек, хотя говорит о скучных вещах. Странно, почему у меня так поднялось настроение?
— Если вы погибнете из-за того, что помогли заблудшей лисичке, разве это не будет глупостью? Вы ведь вполне могли бросить меня на произвол судьбы.
— Ну, это правда. Но ничего страшного.
Я внезапно всё понял. Раньше он всегда поступал согласно чужим стандартам, а позже постепенно начал действовать по собственной воле.
Как и в случае с той лошадью, которую он отпустил, чтобы избежать погони — не потому, что так можно выжить, а потому, что он сам хотел жить.
Я терпеть не могу все эти пышные словечки вроде «идеализма», «справедливости» или «мечты». Перемены в мире подобны качке на корабле; меня от них тошнит, словно от морской болезни, и я сам не замечаю, как во мне просыпается желание уничтожить этот мир.
Из моего носа вырвалось облачко белого пара. Но эту фразу «ничего страшного» можно применить к любой ситуации, не так ли? Должно быть, это компромисс ради выживания. Ван Цзи живёт точно так же, как и я: скитается без лишних денег и снаряжения. Всё, кроме близких людей — лишь бренный прах. Я прыснул от смеха.
— Ого, ты наконец-то улыбнулся. Тебе нравятся рисовые колобки? Это местное лакомство. Я их тоже очень люблю.
Где это я смеюсь? Смеюсь я или сохраняю беспристрастный вид — разницы никакой. В этом нет ничего забавного.
— Я не смеюсь. О чём это вы?
— Правда? Когда ты съедаешь рисовый колобок, твои глаза сужаются, как у кошки, кажется, будто ты улыбаешься. В бамбуковой корзинке оставался ещё один рисовый колобок, и ещё один он не дожевал. Со стороны казалось, будто ласточка клюёт корм.
— Так значит, маленький лисёнок, тот единственный выживший в одном доме тем летом — это был ты? Я всё думал об этом, пока строил снежную пещеру. Я тут же выплюнул рисовый колобок.
— Слишком поздно! Ты только сейчас это понял?!
— Потому что тогда ты был весь промокший, с ног до головы в чёрной грязи, совсем не такой, как сейчас.
А всё потому, что ты, дурак, выплеснул целое ведро воды прямо на меня! Ну да ладно, на самом деле в том, что ты меня забыл, нет ничего плохого.
— Ты выжил, и это хорошо, — Ван Цзи произнёс это совершенно бесстрастно, его слова прозвучали сухо.
Он ни на йоту не усомнился в том, сколько правды и сколько лжи было в моих словах.
Он обращал внимание только на самое важное.
Из пяти рисовых колобков остался лишь один. Как же мы разделим последний?
— Тебе есть куда пойти? — тот же вопрос, что и тогда, и те же сияющие чёрные глаза.
До сих пор всё, что мне давали, я забирал до последней крошки. Но в этот раз всё было иначе: я разломил рисовый колобок пополам и отдал одну часть Ван Цзи. А затем ответил так же, как и в прошлый раз: — Есть.
Ван Цзи взял протянутую половину.
— Вот как. Возвращайся в свою нору. Утром я отведу тебя туда. — Я тайком усмехнулся под лисьей маской. И, конечно, в этот раз я тоже проигнорировал его слова и ушёл до рассвета. Но, в отличие от прошлого раза, когда я отправлялся в путь, Ван Цзи был рядом. Он спал, повернувшись ко мне спиной, и, вероятно, чувствовал, что я собираюсь ускользнуть.
Я сделал несколько шагов вперёд и снова замер. Если мы встретимся в следующий раз, и он снова примет меня за
Падали мелкие снежинки, я ловил их ртом, и они таяли на языке. Достав листок, что был при мне,
Что ж, я ведь впервые назвал кому-то своё имя. Пожалуй, второго раза
Почему-то я совсем выбросил из головы «поручение». Нет, вернее будет сказать: пусть с этим поручением будет что будет.
Он оторвался от вражеских коней, но остановился ради заблудившегося лисёнка. Наверняка не ел весь день, но отдал все свои рисовые колобки лисёнку, которого встретил впервые. Его самого преследовали убийцы, а он беспокоился, есть ли другому куда пойти, и говорил: «Ничего страшного». Должно быть, эти слова — его жизненное кредо, и, честно говоря, они мне не противны.
Но того, что он, не разбирая, поставил меня на одну доску с лошадью, я стерпеть не могу. Я ведь из тех, кто забирает желаемое силой до последнего, злодей без капли совести! Впервые меня сравнили с лошадью, и я совершенно не могу с этим смириться!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
