У меня и Ван Цзи-дажэня есть свои принципы — те, что мы будем соблюдать всю жизнь.
С тех пор как Ван Цзи-дажэнь вернулся, я больше не покидал его ни на шаг. В тот вечер я тоже стоял снаружи в сумерках Лигуна и думал: неужели всё закончилось?
Там, должно быть, находилась та часть души Ван Цзи-дажэня, к которой нельзя было прикасаться. В тот миг я почувствовал щемящую пустоту.
— Кто убил короля Цзянь Хуа… Мне-то что до этого? Мне, честно говоря, всё равно. Но если это должно было опечалить Ван Цзи-дажэня, то почему тем, кто убил короля Цзянь Хуа, не стал я?
Той осенью король Цзянь Хуа скончался. Официально объявили, что от болезни, и, кажется, так оно и было. Затем, ещё до наступления Нового года, на трон взошёл единственный оставшийся гунцзы — шестой гунцзы. Девиз правления сменили с Удэ на Шанчжи.
Лю Хуэй, возведённый в статус наследника всего за несколько месяцев, попросту не имел времени научиться быть правителем. Этот восемнадцатилетний новый монарх не только не посещал утренние аудиенции и не принимал высших сановников, но и целыми днями бродил по Хоугуну. Он лишь прикладывал императорскую печать, когда это было необходимо, создавая видимость работы — настоящий никчёмный правитель.
Ван Цзи-дажэнь прождал так три года. Я не знал, почему он не начал действовать сразу после смерти короля Цзянь Хуа. После кончины короля он продолжал молча работать, как и прежде, но и я, и Хуан И чувствовали в нём перемену.
В отличие от Хуан И, я был неразлучен с Ван Цзи-дажэнем. Я замечал то, чего он мог не видеть. Между Хуан И и Ван Цзи-дажэнем негласно стоял я, будучи к Дажэню ближе всех. Однако если у Ван Цзи-дажэня и было что-то на сердце, он мне не рассказывал; между нами всегда оставалась какая-то преграда. У меня было дурное предчувствие. Позже оно появилось даже у Хуан И. В ту ночь я услышал, как проговорился Лин-ван.
— Если бы противником был король Цзянь Хуа, было бы лучше… — Лин-ван закрыл глаза, вдыхая фиолетовый дым. Открыв их, он увидел меня. В отличие от меня, он мог беспрепятственно входить в сокровенный мир Ван Цзи-дажэня.
Я сказал:
— Если бы противником был король Цзянь Хуа, Ван Цзи бы ни за что не погиб. Он бы нашёл способ выжить, вернулся и снова сразился с ним. Одолеть этого Бао Вана — вот ради чего жил Ван Цзи. Но нынешний никчёмный правитель совершенно не может противостоять Ван Цзи, верно? У такого человека нет ни единой причины оставаться в живых. Будь это Юй Шунь — куда ни шло, но это Лю Хуэй, а не король Цзянь Хуа!
Лин-ван промолчал. Я продолжил:
— Ван Цзи-дажэню вовсе не стоит беспокоиться о том, что он не сможет победить такого глупого короля. Но неужели он видит в Лю Хуэе короля Цзянь Хуа? Этого никчёмного правителя и короля Цзянь Хуа даже сравнивать нельзя…
— …Янь Шу.
— Этот правитель, небось, даже значения смерти не понимает. Он никогда не задумывался о том, что смерть может отнять остатки воли, страсти и сил, ввергнув в полное отчаяние. Где только Ван Цзи-дажэнь разглядел надежду в этом ничтожестве? Пережив эпоху хаоса, в мире без короля Цзянь Хуа остались лишь мы с Хуан И. С той осенней ночи я всё время искал повод умереть.
Лин-ван произнёс:
— Янь Шу, скажу тебе кое-что. Не считай Ван Цзи-дажэня слишком уж наивным.
Я склонил голову и холодно усмехнулся. Тогда я верил, что знаю Ван Цзи-дажэня лучше, чем Лин-ван. В ту ночь, о которой никто не ведал, Лин-ван даже не задумался всерьёз над смыслом моих слов.
Правитель, не изменившийся и после коронации, совершенно не осознавал себя королём и не предпринимал никаких действий. Он просто игнорировал Ван Цзи-дажэня, Хуан И и нас, высокопоставленных чиновников Департамента Мэнься, позволяя семьям Хун и Лань вертеть собой как угодно. Он баловал Хун-сяоцзе; не будет преувеличением сказать, что он забавлялся государственными делами, словно игрушками. Я наблюдал за этим с холодным безразличием: он лишь изредка являлся на советы, но совершенно не слушал увещеваний чиновников и игнорировал наши доклады. Он лишь изматывал Ван Цзи-дажэня, тратя его время и силы, и я не собирался с этим мириться. Если бы противником был король Цзянь Хуа, Ван Цзи-дажэнь непременно бы восстал, указал на его промахи и бесконечно с ним спорил.
Но нынешний Ван Цзи-дажэнь лишь молча взирал на всевозможные глупости молодого короля, потирая виски и вздыхая. Будь он прежним, он бы уже подал суровый доклад с критикой Лю Хуэя за небрежение обязанностями и произвол.
С того разговора с Лин-ваном прошло больше года. Ван Цзи-дажэню уже перевалило за пятьдесят, а я вступил в пору зрелости. Время от времени я вспоминал плачущее лицо Ван Цзи-дажэня в те годы; вспоминал, как он писал; как я лежал на кушетке в его кабинете, слушая шорох падающего за окном снега. Вспоминал слова, сказанные им в снегопад. Вспоминал многое. И хотя зимним днём света было мало, мне всё же казалось, что я вижу цветы, распускающиеся лишь весной.
— Ах, скоро весна, — пробормотал я.
Благородное лицо Ван Цзи-дажэня с годами покрылось мелкими морщинками, но он по-прежнему оставался красавцем. Седины на его голове прибавилось, особенно за последние три года.
Ван Цзи-дажэнь внезапно перестал писать и с улыбкой спросил:
— Когда ты это сказал? — Он продолжил: — Должно быть, лет пятнадцать назад. «Когда мне будет за пятьдесят, тебе будет за тридцать»… Прошло уже пятнадцать лет.
В груди разлилось тепло. В ту снежную ночь мы с Ван Цзи-дажэнем встретились снова. С тех пор минуло тридцать лет. Тень Ван Цзи-дажэня с годами становилась всё меньше, и в ней уже трудно было узнать прежний облик. Да, он, как и король Цзянь Хуа, постепенно старел и угасал, а самое важное ускользало из его рук, словно песок. Он метался повсюду, пытаясь склеить это разваливающееся государство, но так и не создал для себя настоящего дома, просто позволяя времени течь. Сам же он прожил эти тридцать лет так, будто ничего не случилось. На сердце у меня было горько, и я не знал, что сказать.
— Я тоже постепенно старею, — промолвил Ван Цзи-дажэнь. Увидев моё удивлённое лицо, он рассмеялся и продолжил: — Три года прошло. Давай начнём мятеж.
Я не кивнул, продолжая спрашивать себя, что же происходит, но так и не нашёл ответа.
Мы с Хуан И и Юй Шунем были разными. Я хотел лишь оставаться в мире Ван Цзи-дажэня, они же — вряд ли. Поэтому жизнь Ван Цзи-дажэня была для меня важнее всего. Как мне поступить? Почему он так и не открыл мне свои мысли? Или мне стоит просто с горькой усмешкой убедить себя, что всё в порядке?
Даже если шансов на успех лишь половина, Ван Цзи-дажэнь доведёт дело до победного конца. Станет ли он королём или останется проигравшим — если таково его желание, оно станет и моим. Я верил, что это самый правильный ответ.
В то время я всё ещё соблюдал договор, заключённый пятнадцать лет назад с Хэй Сянем. Тот лишь сказал: «Я хочу открыть врата дворца Сяньдун». Он предупредил, что когда врата откроются, все священные реликвии в божественных пределах будут в той или иной мере разрушены, и тогда Пяо Люхуа и Юйю непременно попытаются помешать. В случае необходимости их следовало просто убить. Что ж, старуха Пяо Люхуа не только мешала Ван Цзи-дажэню заниматься государственными делами, но и была той зловредной золовкой, что убила Фэй Янь Цзи, так что её смерть позволила бы убить трёх зайцев одним выстрелом. С этими мыслями я решил покончить с Пяо Люхуа.
Когда Юй Шунь отправился на службу в провинцию Ча, я велел Шо Сюню начать действовать. Он десять лет бодро прожил в провинции Ча, а в итоге погиб от рук женщины. Совсем не понимаю этого диди: он даже сказал Хэй Сяню, что хочет жить, и это стало для меня ещё большей загадкой.
— А, раз так, как насчёт того, чтобы позволить ему жить в облике цзянши? Смотри, если ты будешь цзянши, а не живым человеком, барьер семьи Пяо никак не отреагирует на тебя. Всё равно его жизнь ничем не отличается от смерти, так что не всё ли равно, человек он или труп? — сказал я Хэй Сяню, и тот действительно согласился.
Однако та старуха Пяо Люхуа сделала ход первой: она забрала уже превратившегося в цзянши Шо Сюня из Чачжоу в семью Пяо и положила его в гроб. У этой старой развалины мозги всё ещё неплохо варят. Делать нечего, мне пришлось использовать новоприбывшую жрицу Ли Сян, что была при ней, чтобы та как-нибудь выкрала гроб Шо Сюня. Этим я разгневал и Шо Сюня, и Лю Хуа. В итоге душа Шо Сюня покинула тело и, блуждая, добралась до той самой деревни в Чачжоу, где свирепствовала странная болезнь, но там Лю Хуа снова поймала его сетью. Он сбежал сам, чем довёл Лю Хуа до того, что и её душа покинула тело. Этот диди… что же будет, если он, будучи мёртвым, окажется брошен разгневанной женщиной?
Вернув украденный гроб Шо Сюня, я наплевал на его волю и приказал ему выполнять разные поручения, пока его плоть ещё могла двигаться, чтобы выжать из него всю возможную пользу. Жаль только, что этот диди стал похож на человека лишь после смерти. Впрочем, и так неплохо.
Терпеть не могу этого диди. Совершенно не считаясь с тем, что та женщина — его противница, он поставил на кон собственную жизнь. С этим ещё можно было бы смириться, но он, умерев из-за неё, ещё и захотел остаться в живых. Неужели он ещё недостаточно натерпелся от этой женщины? Когда он умолял Хэй Сяня позволить ему жить дальше, я лишь безучастно наблюдал со стороны.
Услышав, что ради продления жизни Шо Сюнь готов использовать годы, отведённые той женщине, Хэй Сянь усмехнулся. Какой изысканный способ. Пожалуй, мысли Хэй Сяня в чём-то схожи с моими.
Шо Сюнь, чьё тело превратилось в гниющие куски чёрного мяса, наконец-то убил Лю Хуа. Да, такой облик тебе очень идёт, он как нельзя лучше отражает твою жизнь. Чтобы я позволил тебе возродиться в прежнем обличье и бегать за той женщиной? С какой стати мне даровать тебе такое счастье? Ты всего лишь мертвец-цзянши, который влачит существование, высасывая из женщины жизненную энергию.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
