Сун Хуайцин долго хранил молчание. Его глубокий взгляд задержался на профиле Минчжу, а затем он незаметно отвёл глаза.
Прошло несколько лет, но Минчжу, казалось, совсем не изменилась. Всё тот же стройный и изящный стан, чистая улыбка, подобная лотосу, выходящему из прозрачной воды1, потрясающая и пленяющая душу.
За свою жизнь Сун Хуайцин повидал немало женщин, и в его заднем дворе их было предостаточно. Он не был тем, кому красота могла вскружить голову.
Нельзя было винить его и в том, что в тот день в городе Янчжоу он, словно одержимый призраками, осмелился угрожать ей.
Когда она улыбалась, она выглядела одновременно чистой и ослепительно прекрасной, уголки её глаз словно таили в себе крючки. Она была подобна цветку лотоса и в то же время розе, её красота и впрямь была невероятно волнующей.
Любой мужчина, увидев её, пожелал бы забрать её себе, спрятать в заднем дворе и нежно оберегать.
Сун Хуайцин не знал, рассказала ли Минчжу Чжао Ши о том, что он ей угрожал, но, скорее всего, нет.
В душе Сун Хуайцина промелькнуло сожаление, необъяснимая и неясная печаль исчезла в одно мгновение.
Поистине, было слишком жаль.
Если бы она всё ещё была наложницей, дело уладилось бы куда проще.
Придя в себя, Сун Хуайцин повернулся к Чжао Ши и негромко спросил:
— Почему ваше высочество внезапно занемогли? Да ещё так тяжело?
Чжао Ши небрежно бросил:
— Ночью не позаботился накинуть лишнюю одежду.
Сун Хуайцин приподнял бровь:
— Ваше высочество, кажется, дело не в простуде.
Цвет его лица был поистине слишком мертвенно-бледным, а само лицо сильно осунулось.
Чжао Ши скользнул по нему взглядом, поджал губы и холодно ответил:
— Это действительно простуда.
Сун Хуайцин не стал настаивать и прекратил расспросы. Сегодня он принёс с собой лучшие укрепляющие средства: женьшень, оленьи панты и ласточкины гнёзда. Здесь было всё необходимое.
Однако пришёл ли он на самом деле навестить Чжао Ши или преследовал иные корыстные цели, знал только он сам.
Минчжу усадила ребёнка на колени, сорвала две веточки с молодыми почками и принялась учить дочь плести венок, направляя её руки своими.
Маленькие пухлые ручки Сяо Мань были очень неуклюжими, как она ни старалась, у неё ничего не выходило.
Малышка, которой скоро должно было исполниться три года, уже умела смущаться. Должно быть, почувствовав неловкость, она бросила ветки, уткнулась лицом в объятия а-нян и детским голоском пролепетала:
— Я не хочу больше учиться.
Минчжу не стала неволить её и погладила по голове:
— Хорошо.
Минчжу быстро сплела два венка и вложила их в её пухлые ладошки:
— Готово. Красиво?
Сяо Мань крепко сжала их, не желая выпускать из рук, и кивнула:
— Красиво. Мне нравится.
Всё внимание Минчжу было приковано к дочери, и она не заметила, что позади них кто-то стоит.
Чжао Ши и раньше не любил, когда посторонние смотрят на Чжу-Чжу, не нравилось ему это и теперь. Он сказал:
— Пойдём.
Сун Хуайцин опустил глаза и вскользь заметил:
— Характер твоей дочери точь-в-точь как у тебя.
— Вот как?
Сун Хуайцин слегка улыбнулся:
— Разве ты сам этого не видишь?
Чжао Ши задумался:
— И впрямь, вся в меня. — Он отвёл взгляд и задумчиво спросил: — Что, ты тоже захотел ребёнка?
Улыбка на губах Сун Хуайцина на мгновение застыла:
— Я не спешу.
Чжао Ши помнил, что в заднем дворе Сун Хуайцина было немало женщин. Тот был весьма ветреным, однако с женитьбой не торопился.
Чжао Ши не собирался заботиться о чужих делах сердечных и велел проводить его до ворот.
Сам же он развернулся и вернулся в задний двор.
Когда Минчжу была с дочерью, она становилась необычайно нежной, её черты лица смягчались, и в них не оставалось ни капли холода.
На голове у неё был венок из нежно-зелёных ветвей, длинные волосы развевались на ветру, а уголки глаз, подобные тонким крыльям бабочки, манили своей чистотой. Она была одета в платье из лёгкого шёлка, подол которого колыхался слой за слоем. Её тонкие руки казались белоснежными в лучах солнца, а под кожей, белой, словно мелкий снег, проступала едва заметная синева. Закончив плести венок, она принялась рассказывать дочери народную сказку.
Малышка слушала, засыпая на ходу. Не в силах бороться с дремотой, она опускала веки, но, боясь, что та уйдёт, тревожно сжимала её пальцы:
— Мама, не уходи.
Сердце Минчжу обливалось кровью. Она слишком долго болела и не могла быть рядом с ней.
Минчжу погладила дочку по щеке:
— Хорошо, я покачаю тебя на руках, пока ты спишь.
Минчжу даже не заметила, когда Чжао Ши подошёл к ней сзади.
Она обернулась с дочерью на руках и, увидев замершую под деревом фигуру, оторопела.
Чжао Ши медленно подошёл и протянул руки:
— Дай её мне.
Прежде чем она успела опомниться, малышка из её объятий перекочевала к нему.
У Чжао Ши были раны, но это ему не мешало.
Подул летний ветерок, тёплый и мягкий.
Минчжу стояла на ветру, слегка подняв голову. Она посмотрела на Чжао Ши. Он был в длинном халате цвета «белой луны», на поясе висела нефритовая подвеска, на рукавах были вышиты облачные узоры. Худой и костлявый, он сохранял осанку, подобную вековой сосне.
Когда он не улыбался и сохранял бесстрастное лицо, от него исходил такой холод и отчуждённость, что люди невольно отступали назад.
На Минчжу внезапно нахлынула печаль, и она сама не знала, отчего ей грустно.
Когда-то она была покорена его нежностью и, казалось, действительно его любила.
Жаль только, что теперь былая радость давно стёрлась и утекла вместе с годами.
Она отчаянно боролась, но другой конец нити воздушного змея всё ещё был крепко зажат в его руке.
В глазах у Минчжу защипало. Возможно, ей и впрямь суждено прожить всю жизнь рядом с Чжао Ши.
Заметив слёзы в её глазах, Чжао Ши спросил:
— Что случилось?
Минчжу отвернулась:
— Ничего.
Чжао Ши поджал губы:
— Почему ты грустишь?
Его наблюдательность была поразительно острой, он крайне чутко реагировал на её настроение.
Ей было очень грустно. Глаза не могли лгать.
Минчжу хранила молчание, потому что на самом деле не знала, что сказать.
Чжао Ши криво усмехнулся, и эта улыбка выглядела болезненно:
— Быть со мной и впрямь настолько невыносимо?
Минчжу не умела лгать, и он каждый раз видел её насквозь.
Она просто решила не отвечать.
Чжао Ши предпочёл бы, чтобы она сказала, что это не так. Это было бы лучше, чем её нынешнее упорное молчание.
Её невольная хрупкость, уязвимость и печаль, а также это мёртвое безмолвие были подобны раскалённому докрасна расплавленному железу, вылитому ему на грудь, от которого плоть шипела.
Густая, непрекращающаяся боль пронзала его до самого костного мозга.
Чжао Ши глубоко вдохнул. Ему не следовало спрашивать.
Он отнёс ребёнка в комнату, помог ей снять обувь, уложил у стены и опустил полог кровати, преграждая путь тусклому свету.
Вечером Чжао Ши нужно было сменить лекарство.
На глазах у неё он развязал узлы на поясе и одну за другой снял одежды. Рана ещё не полностью затянулась струпом, и один взгляд на неё причинял боль.
Чжао Ши попросил Минчжу нанести лекарство.
Минчжу на мгновение задумалась:
— У меня неловкие руки, я не умею.
Чжао Ши сказал:
— Ничего страшного.
Минчжу опустила голову и потупила взор. Она была очень робкой. В ту ночь, истерзанная кошмарами и подстрекаемая сдерживаемым гневом и ненавистью, она без колебаний нанесла тот удар ножом, но теперь у неё не хватало смелости даже взглянуть на рану.
Она не смела смотреть.
Она невольно вспоминала тот день. Повсюду была кровь… на её руках, на её платье.
Руки Минчжу дрожали, когда она держала флакон с лекарством. Она медленно приподняла марлю на его груди, бросила один взгляд и тут же отвела глаза.
Пальцы её не переставали дрожать, и она промолвила:
— Я пойду позову кого-нибудь.
Чжао Ши внезапно перехватил её запястье:
— Чего ты боишься?
Он не стал её затруднять:
— Я сам.
Минчжу поспешно вернула ему флакон и, словно спасаясь бегством, отступила в сторону.
Чжао Ши с бесстрастным лицом сорвал струп и, даже не нахмурившись, высыпал на рану содержимое целого флакона с порошком.
- Лотос, выходящий из прозрачной воды (清水出芙蓉, qīng shuǐ chū fú róng) — описание естественной, непринуждённой красоты. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
