Вокруг царила тишина, никто не произносил ни слова. Без веской причины никто не хотел лезть на рожон.
Обычное дело — помыкать слабыми и трепетать перед сильными.
Минжу была человеком умным, и, по совести говоря, в такой момент ей следовало промолчать, прикинувшись глухой и немой.
Однако нахлынувшие чувства было трудно сдержать.
То, что Минчжу всё ещё жива, явно выбило её из колеи.
Минжу натянуто усмехнулась:
— Ваше Высочество, разве мы смеем говорить грубости? Мы всегда заботились о чувствах Минчжу-мэймэй, чтобы она, в силу своей мнительности и чувствительности, не вздумала обидеться и расплакаться по любому поводу.
Она говорила ровным и спокойным тоном, однако в её словах сквозила язвительность, к которой, впрочем, было невозможно придраться.
Холодный взгляд Чжао Ши скользнул по Минжу. Он вдруг вспомнил те слова, что Минчжу без умолку шептала ему на ухо в те два дня, когда он лежал без сознания после тяжёлого ранения, думая, что он ничего не слышит.
Она говорила, что ни капли не любит свою законную цзецзе.
Что ненавидит стирать её одежду в лютый мороз.
Что ей приходилось терпеть придирки и во всём угождать им.
Чжао Ши холодно усмехнулся, в глубине его глаз застыло нечитаемое выражение. Он медленно, слово за словом, спросил:
— Не смеешь?
Его ледяной взор вонзился в неё, словно острые стрелы. Она ощутила редкую, исходящую от него жажду крови.
Минжу никогда не видела, чтобы всегда мягкий и благонравный тайцзы был столь яростен. Она вздрогнула, смяла в руках платок, а улыбка застыла на её лице. Она умолкла.
Чжао Ши не сводил с неё холодного взгляда:
— Я задал тебе вопрос.
По спине Минжу пробежал холодок. Теперь она и вправду пожалела, что ввязалась в разговор, но наряду с досадой её душила ненависть. С чего бы тайцзы так защищать эту дрянь? И слова ей не скажешь, он сразу готов обрушить на них свой гнев.
Одна из трусливых гунян, до смерти перепугавшись и не выдержав, заговорила первой:
— Шицзы-фужэнь сказала, что Минчжу-гунян всего лишь наложница и не… не имеет права…
Она запиналась и дрожала, осмелившись повторить лишь половину сказанного.
…
Случившееся на цветочном пиру вскоре разнеслось повсюду.
Оказалось, что некогда любимая наложница тайцзы не погибла в огне. Более того, эта девица низкого происхождения «возвысилась благодаря сыну»1 и в одночасье стала тайцзыфэй.
На цветочном пиру тайцзы разгневался и наказал многих.
Минжу прилюдно опозорилась и, сидя в повозке по пути домой, никак не могла отдышаться от злости. Вернувшись в особняк хоу, она вдобавок получила нагоняй от хоуфужэнь.
Когда Минжу только вышла замуж и вошла в особняк хоу, её жизнь была вполне сносной. Но за полтора года брака она так и не забеременела. Хоуфужэнь постепенно теряла терпение и несколько раз велела ей позвать лекаря.
Минжу и сама места себе не находила, приглашала многих именитых врачей Цзинчэна, но никто не мог найти причину.
Она не смела просить мужа проверить пульс, и ей оставалось лишь молча глотать слёзы.
Недовольство хоуфужэнь росло с каждым днём, невестка раздражала её во всём. Она придиралась даже к тому, как Минжу ест и пьёт. Та покорно терпела, но недавно не выдержала и возразила:
— Лекари говорят, что я совершенно здорова.
Услышав это, хоуфужэнь пришла в ярость и гневно сверкнула глазами:
— Что ты хочешь этим сказать?
Хоуфужэнь продолжала вне себя от гнева:
— Сама родить не можешь, так ещё и на моего сына тень бросаешь? Завтра же я пришлю в его покои двух понятливых девиц.
Минжу была вне себя от ярости. Больше всего на свете она ненавидела никчёмных рабынь, стремящихся запрыгнуть в постель к хозяину.
Однако хоуфужэнь действительно прислала в покои её мужа двух красавиц с гибкими станами. Что ещё хуже, несколько дней назад у одной из этих девок обнаружили плод.
Минжу пребывала в смятении, а известие о том, что эта дрянь Минчжу жива и превратилась из дикого фазана в феникса2, окончательно испортило ей настроение!
Каждая тварь так и норовит залезть ей на голову.
Хоуфужэнь сказала:
— Неважно, если ты заденешь кого-то другого, но не смей злить тайцзы. Если ты навредишь карьере моего сына, я тебе этого не спущу.
Стиснув зубы, Минжу ответила согласием.
Хоуфужэнь пристально посмотрела на неё:
— Твоя мэймэй теперь в ином статусе. Мне всё равно, как ты обижала её раньше, но отныне при встрече веди себя чинно и кланяйся ей как положено. Прикуси язык и не болтай лишнего. У каждого своя судьба, и против иного предназначения не пойдёшь, как ни старайся.
Минжу едва не лишилась чувств от негодования. Это было ещё позорнее, чем когда тайцзы прилюдно заставил её переписывать «Наставления для женщин».
…
Минчжу смутно осознавала, что на цветочном пиру Чжао Ши вступился за неё. На душе у неё было спокойно, лишь забавляло, как быстро менялись лица у тех гунян, что прежде смотрели на неё свысока.
Те, кто раньше глядели на неё свысока, теперь заискивали и называли то «цзецзе», то «мэймэй» так ласково, будто они родные сёстры.
Не просидев и половины горения палочки благовоний, она заскучала до сонливости. Уж лучше вернуться и провести время с дочерью, чем обмениваться любезностями здесь.
Она лениво зевнула, посидела ещё немного и ускользнула к озеру возле бокового павильона.
Летом Минчжу больше всего любила возиться в воде. Дворцовые служанки, следовавшие за ней, видели, как она сняла обувь, но не стали её останавливать.
— Тайцзыфэй, умоляем вас, не заходите туда, где глубоко.
— Я знаю.
Минчжу сорвала лист лотоса и сделала из него шляпу, надев на голову, чтобы укрыться от слепящего солнца.
Листья лотоса колыхались на ветру, края её штанин намокли, и прохладная озёрная вода омывала её лодыжки.
- «Возвыситься благодаря сыну» (母凭子贵, mǔ píng zǐ guì) — традиционный принцип, согласно которому статус матери повышается вместе с рангом или успехами её сына. ↩︎
- Дикий фазан превратился в феникса (山鸡成了凤凰, shān jī chéng le fèng huáng) — образное выражение, описывающее резкое возвышение человека из низов. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
