— Это мой дом. С какой стати мне уходить? И ты ещё кто такой? — сердито бросил Ли Цзинфу.
Он и представить не мог, что, добравшись наконец до родного порога, ещё должен будет добиваться права войти.
— Ты что, ума лишился? Да я тут всех домашних в лицо знаю. Проваливай! А будешь ещё буянить, то позову ямэньских стражников, мигом тебя скрутят! — пригрозил привратник Ли Люцзинь.
— Ты… — Ли Цзинфу так и задохнулся от злости.
— Отец?! — воскликнула Чжэньнян.
Она смотрела на человека, который препирался с дядюшкой Люцзинем, и, кроме рубца на лице, это был никто иной, как её родной отец.
Услышав её голос, Ли Цзинфу обернулся, внимательно всмотрелся в девушку и неуверенно произнёс:
— Чжэнь-девочка?
— Да, это я, отец, — радостно откликнулась Чжэньнян.
Правду говорят, девушка к восемнадцати годам меняется до неузнаваемости. Когда Ли Цзинфу уезжал из Хуэйчжоу в Сучжоу, Чжэньнян было всего четырнадцать. Он даже машинально загнул пальцы, прикидывая: значит, теперь ей уже почти семнадцать. А к тому же с тех пор, как она взяла на себя дела семьи Ли, ей приходилось одеваться строже и взрослее, чтобы внушать уважение; да и более чем за год управления делами в ней появилась особая уверенность, даже властность. Так что Ли Цзинфу поначалу и впрямь не решался признать в ней дочь.
— И правда Чжэнь-девочка… выросла, похорошела. Отец чуть было тебя не не узнал, — сказал он.
Чжэньнян невольно глуповато улыбнулась, а потом поспешно спросила:
— Отец, где же ты был все эти два года? В начале прошлого года дядюшка Хуайдэ прислал весть, что с тобой случилось несчастье. А после этого от тебя не было ни слуху ни духу. Старший брат даже ездил в северные земли, в тамошний ямэнь, и специально привёз оттуда урну с прахом… Вся семья…
На этих словах у неё перехватило горло.
В то время дома случилась беда, в мастерской тоже случилась беда — всё навалилось разом, одно за другим. И всё же, крутясь без передышки, семья кое-как это вынесла.
Только вот и теперь Чжэньнян всё ещё помнила, как тогда они с матерью спали, разделённые лишь занавеской, и ночной плач Чжао до сих пор порой звучал у неё во сне.
А теперь тот, кого давно считали мёртвым, вдруг стоял перед ней живой.
— Отец, раз ты был жив и здоров, почему же хоть весточку не передал? Чтобы домашние не сходили с ума от тревоги, — с невольной обидой сказала Чжэньнян.
— Ай-ай-ай, Чжэнь-девочка, не сердись, я передавал! — поспешно заговорил Ли Цзинфу, заметив, как у неё покраснели глаза. — За эти два года я отправил две весточки. Но человек, что нёс первую, ещё даже не успел выйти за заставу, как наткнулся на разбойников. Видно, письмо и пропало. Потом я отправил вторую, да только ответа от вас так и не дождался. Я уж подумал, либо вы не получили моего письма, либо с вашим ответом что-то стряслось по дороге. К тому же из северных земель в Хуэйчжоу народу ездит мало, потом мне всё никак не удавалось найти надёжного человека, чтобы передать письмо. А потом уж и я сам собрался домой, так что надобность в этом отпала.
— Значит, это Чжэньнян ошиблась и зря упрекнула отца, — тут же с улыбкой сказала она.
Главное было одно: отец не умер, отец вернулся.
Конечно, иногда ей и раньше приходило в голову, что раз уж его не видели ни живым, ни мёртвым, то вдруг в один прекрасный день он всё-таки объявится. Но когда этот день и впрямь настал, всё вокруг казалось ей почти сном.
Хотя с тех пор, как она переселилась в это тело, рядом с этим отцом она провела совсем немного времени и о глубокой близости говорить не приходилось, всё же сладости и заколки с бусинами, которые Ли Цзинфу присылал из Сучжоу через знакомых, были самым настоящим проявлением отцовской заботы.
— Отец, скорее в дом. Посмотри только, на кого ты похож, — сказала Чжэньнян, поспешно подходя, чтобы поддержать его под руку.
А затем объяснила стоявшему рядом Люцзиню:
— Дядюшка Люцзинь, это мой отец.
И тут же обернулась к Ли Цзинфу:
— Отец, это дядюшка Люцзинь. Раньше он жил в нашем поместье, а теперь служит у нас привратником.
— Понятно, — кивнул Ли Цзинфу.
Ли Люцзинь к этому времени совсем растерялся. Они с женой прежде жили в деревенском поместье и лишь потом поступили на службу в главную ветвь рода. А к тому времени восьмая ветвь семьи Ли уже много лет как выехала из родового дома и с седьмой ветвью почти не общалась. Так что узнать Ли Цзинфу ему и в самом деле было неоткуда.
Да и потом, когда восьмая ветвь вернулась, все говорили, что господин Цзинфу погиб от рук северных дацзы. Откуда ж ему было знать, что посреди последнего месяца года человек, умерший почти два года назад, вдруг объявится у ворот живёхонький?
Тут он сразу скорчил жалкую мину, согнулся в поклоне и зачастил:
— Простите, господин Цзинфу, это я был слеп и не узнал Тайшань1.
— Ничего, не твоя вина, — сдержанно ответил Ли Цзинфу. — Только впредь говори с людьми повежливее.
Всё-таки вернуться домой и с порога быть выставленным за дверь — удовольствие сомнительное.
— Да-да, запомню, непременно запомню, — заторопился Ли Люцзинь.
— Отец, пойдём в дом. Когда матушка увидит тебя, у неё сердце от радости перевернётся, — сказала Чжэньнян с улыбкой.
А Ли Люцзинь, уже совсем оживившись, тут же вызвался сбегать вперёд и сообщить госпоже Чжао.
— Не надо, не надо, оставайся у ворот, — поспешно остановил его Ли Цзинфу.
После этого он взглянул на Чжэньнян и сказал:
— Чжэнь-дочка, ты только посмотри на меня… Может, сперва отведёшь меня на кухню, чтобы я умылся да привёл себя в порядок?
Говоря это, он коснулся пальцами шрама на лице.
Это был след от удара, когда его в тот год рубанул дацзы.
Чжэньнян сразу поняла, что у отца просто душа оробела перед самым родным порогом. Да и, если посмотреть на него, вид у него был немногим лучше, чем у нищего, видно, на чужбине жилось ему несладко. Нет, сначала ему и впрямь надо было умыться и привести себя в порядок. Подумав так, она повела отца через боковую калитку к кухне.
На кухне Чжао, поджав рукава, сидела у угольной жаровни и ждала, пока закипит вода, попутно беседуя с невесткой Чжэн и женой Люцзиня.
С тех пор как Чжэньнян вернулась, в доме не переводились люди. То приходили родственники из шестой, седьмой, девятой ветвей, то заглядывали более дальние — присмотреться, нащупать дорогу. Гостей было много, а значит, без конца приходилось греть воду и заваривать чай.
К тому же сегодня был Малый Новый год, и невестка Чжэн с женой Люцзиня хлопотали по кухне. Невестку Ду, у которой ребёнок был ещё совсем крошечный и которую то и дело отвлекало кормление, Чжао не стала заставлять помогать. Поэтому кое-какие дела вроде кипятка и чая она взяла на себя. Принимать гостей всё равно было кому — старый господин, Далан и остальные мужчины справлялись и без неё, а ей, женщине, незачем было лишний раз мельтешить на людях.
— Кстати, кто сегодня пришёл? — спросила невестка Чжэн, вымешивая тесто. Весь день она провела на кухне и так и не выходила в передние покои, поэтому не знала, кто нынче наведался в дом.
— А кто же ещё? Этот двоюродный брат Ли Цзинмина — Ли Цзинъи, великий сюцай2, — с явным неудовольствием отозвалась Чжао. Сегодня она и не пошла в передние комнаты именно из-за него; уж лучше сидеть тут у жаровни, чем встречаться с этим человеком. Не лежала у неё к нему душа.
Ли Цзинъи и Ли Цзинмин приходились друг другу братьями. Их ветвь отделилась ещё при прадеде, так что родство уже изрядно отдалилось, и в обычное время они почти не общались.
В молодости Ли Цзинъи и впрямь считался человеком способным: довольно рано получил степень сюцая. Только вот потом больше десяти лет бился, а сейчас ему уже перевалило за сорок, а степень цзюйжэня3 он так и не взял. Однако важного учёного господина по-прежнему из себя строил. Семью Ли, как торговый дом, он всегда презирал и на прочих Ли смотрел свысока. Даже с Ли Цзинмином, с которым у него было куда больше близости, чем с другими, он и то почти не водился.
Но кто бы мог подумать, что после того, как старшая госпожа седьмой ветви забрала Ли Цзинмина из Нанкина, этот самый Ли Цзинъи вдруг разошёлся не на шутку — всюду бегал, подстрекал, твердил, будто главная ветвь рода Ли, мол, «убивает осла, когда тот смолол жернова»4, будто семья Ли Цзинмина столько лет трудилась в Нанкине, не без заслуг и не без тягот, а в итоге их выставила обратно какая-то сопливая девчонка вроде Чжэньнян — слушать, мол, тошно.
Из-за этого дела Ли Цзинъи тогда даже притащил к Седьмой госпоже нескольких старейшин рода, чтобы протестовать. И шестой и восьмой ветвям семьи Ли пришлось тогда несладко; а Чжэньнян и вовсе снова стала предметом пересудов.
Всё-таки за Ли Цзинъи стояла учёная степень, а к словам человека с именем люди, конечно, прислушиваются. Тогда весь род только об этом и судачил. Когда Чжао уезжала в Нанкин, она даже не решилась рассказать Чжэньнян об этой истории, боялась расстроить дочь.
И только когда сам Ли Цзинмин вышел вперёд и признался, что в последние годы присваивал деньги, у людей наконец не осталось слов.
Вот потому-то Чжао и скрежетала зубами при одном имени Ли Цзинъи.
— Ли Цзинъи? И зачем его опять принесло? Разве тогда всё не выяснилось? Сам Ли Цзинмин и то не шумел, а этот только воду мутил. Разве не потому, что видит: у тушечной мастерской семьи Ли дела теперь пошли на лад, — вот и ему захотелось урвать свою ложку похлёбки, — возмущённо сказала невестка Чжэн. Она стояла за Чжэньнян горой и терпеть не могла никого, кто шёл против неё.
— То, что ты называешь ложкой похлёбки, для него слишком мелко, — фыркнула Чжао. — На такую мелочь он и смотреть не станет. Он теперь нацелился на куда более жирный кусок.
— Ты о чём это? Я уже совсем запуталась — то маленькая похлёбка, то большая, — недоумённо сказала невестка Чжэн.
— А о том, что этот Ли Цзинъи заявил: мол, Чжэньнян одной в Нанкине слишком тяжело всё держать на себе, не годится, чтобы девушка несла такую ношу, и потому они, дескать, тоже готовы «разделить заботы». А поскольку сам Ли Цзинъи — сюцай, но за столько лет так и не смог сдать провинциальный экзамен, то он хочет, чтобы главная ветвь семьи Ли помогла ему купить степень цзюйжэня. А потом, чтобы Чжэньнян ещё и попросила во дворце гунчжу, и ему бы сразу какое-никакое местечко на службе устроили, — с насмешкой пояснила Чжао.
— Вот ведь… и до такого додумался? — поражённо выдохнула невестка Чжэн. — Да это ж надо совсем ума лишиться, чтобы строить такие планы.
— Будь на то моя воля, я бы его прямо с порога вышвырнула, — с досадой сказала Чжао. — Это только свёкор ещё соблюдает приличия ради родства.
— Тебе неловко его выгонять — так я выгоню.
В этот миг снаружи кухни вдруг раздался мужской голос — сердитый и резкий. Голос казался одновременно и незнакомым, и до боли знакомым. Чжао невольно вскочила и увидела, что Чжэньнян ведёт к кухне какого-то человека.
— Матушка, посмотри, кто вернулся, — с сияющей улыбкой сказала Чжэньнян, указывая на Ли Цзинфу.
Жена Люцзиня Ли Цзинфу прежде никогда не видела, потому просто с любопытством уставилась на него, не более. А вот невестка Чжэн знала его в лицо, и теперь так и застыла, разинув рот от изумления.
Что до Чжао, то сперва она замерла, а потом, всё ещё будто не вполне веря своим глазам, ошеломлённо спросила:
— Ах ты, чтоб тебя разрезало на тысячу кусков… так ты, выходит, не умер?
— Не умер, — простодушно ответил Ли Цзинфу.
В этот миг выражение лица у него было совсем как у Далана.
Но едва он договорил, как у Чжао из глаз хлынули слёзы. В следующую секунду она схватила бамбуковую метлу и принялась осыпать Ли Цзинфу ударами по голове, по лицу, куда придётся.
— Я тебя, бедоносца, проучу! Я тебя, бессовестного, проучу! Я тебя, бездушного, проучу! Живой был, здоровый был и хоть бы весточку домой прислал!..
Она плакала и ругалась, не переставая колотить его.
— Да… это моя вина, — бормотал Ли Цзинфу.
Он стоял как дурачок, не уклоняясь, позволяя ей бить себя, и на лице его ещё и блуждала глуповатая улыбка. Вид у него был такой, будто и правда напрашивался на трёпку.
А эти слова — «это моя вина» — Чжао слишком хорошо знала. Раньше, всякий раз, когда Ли Цзинфу возвращался после игры или пьянки и попадал ей под руку, он точно так же признавал вину.
Только сейчас эти слова звучали так по-настоящему, так живо, что сердце не могло этому не верить.
- Не узнать Тайшань (有眼不识泰山 / yǒuyǎn bù shí Tàishān) – китайская идиома: «иметь глаза, но не узнать гору Тайшань», то есть не распознать важного или достойного человека.
↩︎ - Сюцай (秀才 / xiùcái) – начальная учёная степень в системе императорских экзаменов. ↩︎
- Цзюйжэнь (举人 / jǔrén) – следующая, более высокая степень, получаемая после успешной сдачи провинциального экзамена.
↩︎ - «Убить осла, когда тот смолол жернова» (卸磨杀驴 / xièmò shālǘ) – китайская поговорка о неблагодарности: избавиться от человека сразу после того, как он сделал дело и стал не нужен.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
