Двадцать третий день двенадцатого месяца, Малый Новый год. Час мао. Всю ночь лил дождь, и к утру туман стоял особенно густой.
В переулке у городских ворот дядюшка Шуй, как и всегда, поднялся затемно. Он уже поставил кипятить воду, и, когда котлы закипели, вся лавка с «тигровой печью» наполнилась горячим паром. Кругом стояла молочная белизна, так что даже свет лампы казался мохнатым.
Дядюшка Шуй выгребал жар из печи и заодно разыскивал деревянную колотушку, чтобы отбить сигнал и звать людей за кипятком. Под нос он при этом бормотал: мол, слышал, позавчера Чжэньнян вернулась из Нанкина, и старшая госпожа из семьи Ли сама вышла встречать её к городским воротам. Вот ведь какая молодчина, а он-то всегда знал, что из этой девочки выйдет толк.
Он ещё продолжал бормотать, как вдруг снаружи кто-то спросил:
— Дядюшка Шуй, а что стряслось с семьёй Ли? Куда все подевались?
Дядюшка Шуй поднял глаза к двери. Но туман смешивался с паром из «тигровой печи», всё тонуло в белёсой мгле, и разглядеть толком ничего было нельзя, лишь смутный силуэт качался у порога. Дядюшка Шуй даже усмехнулся:
— Ну и скажешь тоже! Как это люди взяли и пропали? У семьи Ли теперь дела пошли в гору, они все перебрались в родовой дом.
Отвечая, он уже выгреб жар до конца, поднялся, взял колотушку и вышел к дверям. И только там, на пороге, как следует разглядел стоявшего человека.
У него так и ёкнуло сердце, в глазах помутилось.
Это… это ведь Ли Цзинфу?
Дядюшка Шуй даже протёр глаза. Потом вгляделся снова.
Да, это был Ли Цзинфу. Стоял и улыбался ему. Одежда на нём висела клочьями, оборванная, жалкая, но лицо дядюшка Шуй узнал сразу. Только теперь на щеке у того, откуда ни возьмись, тянулся длинный шрам от ножа; кожа по краям вздыбилась, и вид у него был жутковатый.
— А, спасибо, дядюшка Шуй. Тогда я пойду. На Новый год ещё загляну к тебе, выпьем, — сказал Ли Цзинфу.
Потом повернулся и пошёл прочь. Пар поднимался клубами, туман стлался вокруг, и удаляющаяся фигура Ли Цзинфу казалась какой-то зыбкой, призрачной. Не прошло и минуты, как она растворилась в белой мгле без следа.
Сердце у дядюшки Шуя ухнуло ещё раз.
Нечистая сила… точно нечистая сила.
Ли Цзинфу ведь умер почти два года назад.
А люди говорят, что перед смертью человеку начинают мерещиться духи. Неужто и его срок уже недалёк? От этой мысли у дядюшки Шуя всё внутри болезненно сжалось.
Но потом он тяжело вздохнул. Если Яньван велит тебе умереть в третью стражу, разве доживёшь до пятой? Что ж поделаешь. Если и вправду пришёл твой час, тут уж ничего не изменишь.
Кое-как собравшись с духом, он вышел из лавки.
Вскоре по переулку у городских ворот снова разнёсся стук деревянной колотушки.
Звук этот был здесь вроде побудки. В домах один за другим начали зажигаться масляные лампы; тусклые огоньки, похожие на бобовые зёрнышки, дрожали в тумане. Кое-где слышались женские окрики и плач разбуженных детей, в такую стужу никому не хотелось вылезать из-под одеяла.
Понемногу двери в домах стали открываться одна за другой. Люди выходили с медными чайниками и деревянными вёдрами и по двое, по трое тянулись к «тигровой печи» и становились в очередь за кипятком.
— Дядюшка Шуй, да ты не захворал ли? Что это лицо у тебя зеленоватое, — спросила жена Дамина, пришедшая за водой.
— Ох, не спрашивай, — покачал головой дядюшка Шуй. — С самого утра с духом столкнулся. Я ведь нынче утром Ли Цзинфу видел. — И, помолчав, добавил: — Под самый Новый год, видно, и на том свете житьё несладкое, вот духи и не могут угомониться. Если завтра Чжэньнян придёт, надо ей сказать, чтобы побольше сожгла своему отцу бумажных денег.
— Да ну? Дядюшка Шуй, ну и страсти вы говорите… — жена Дамина от этих слов так и вздрогнула.
И тут стоявшая за ней в очереди жена Хуайдэ вдруг вскрикнула и побелела как полотно.
— Что с тобой, жена Хуайдэ? — обернулась к ней жена Дамина.
— Пока дядюшка Шуй не сказал, я и не вспомнила… — испуганно проговорила та. — Рано утром мы ещё все спали, как вдруг кто-то с той стороны улицы принялся колотить в дверь — так и бухал, так и бухал. Муж мой ещё крикнул: «В том доме никого нет!» А потом стук и стих. А теперь, когда дядюшка Шуй такое рассказал, выходит, это Ли Цзинфу вернулся и стучал в свой дом…
— Ой-ой…
Люди в очереди сразу заволновались не на шутку.
— Да что вы тут городите? — сердито бросил какой-то мужчина. — О чём днём думаешь, то ночью и снится. Все последнее время только и судачат о семье Ли, вот вам и мерещится спросонья невесть что, уже сон с явью различить не можете.
А потом он повернулся к дядюшке Шую и добавил:
— И ты, дядюшка Шуй, тоже перестань всё о Чжэньнян думать. Теперь она, знаешь ли, поставщица при дворце, с самой гунчжу связалась. Где уж ей теперь замечать таких, как мы? Каждый бы лучше своим делом занимался, а не забивал голову глупостями.
После этих слов вокруг тотчас заговорили наперебой:
— А ведь верно.
— Теперь семье Ли не до нас.
— Станут они смотреть на нашу бедноту из переулка у ворот…
В словах этих явственно слышалась кислая зависть.
Однако сказанное тем мужчиной и правда задело многих за живое. Что поделать, таковы уж людские обычаи: бедные тянутся к бедным, богатые — к богатым. А теперь, когда семья Ли из переулка у ворот вернулась в род и снова поднялась, с прежними соседями они уже, конечно, не могли быть на равных.
Так и пошёл шёпоток. Люди у «тигровой печи» сменялись одни за другими, но разговор о том, как дядюшка Шуй видел дух Ли Цзинфу, переходил из уст в уста, от одного к другому.
Вскоре миновал уже и час чэнь. У лавочки с кашей у дверей дядюшки Шуя сидели кое-где прохожие, прихлёбывая горячую, дымящуюся кашу. Сам дядюшка Шуй то ли присматривал за ними, то ли нет, а мысли его всё ещё крутились вокруг утренней встречи с Ли Цзинфу.
Сказать, что это был сон? Да ничуть не похоже.
Он ведь тогда работал, был в полном сознании. И даже теперь, до сих пор, голос Ли Цзинфу, задавшего тот вопрос, стоял у него в ушах — отчётливый, настоящий, будто всё случилось только что.
И тут издали показалась целая гурьба людей. Впереди шла молодая девушка в куртке нежного лотосового цвета с мелким цветочным узором по краю, в тёмных широких штанах и в синем жилете-бицзя поверх. Да это же была не кто иная, как девочка из семьи Ли — Ли Чжэньнян.
Рядом с ней шагал Сигэ, а следом — целая ватага мальчишек лет двенадцати-тринадцати; одни несли, другие подхватывали, и у всех на руках было полно всякой всячины.
«Тигровая печь» стояла как раз у входа в переулок у городских ворот, так что много времени им не понадобилось, как вскоре вся компания уже подошла.
— Дядюшка Шуй, ну как вы прожили этот год? Здоровье крепкое? — с улыбкой спросила Чжэньнян, подходя ближе с подарками в руках.
Она принесла четыре вида праздничной выпечки, разные фрукты и засахаренные лакомства, утку в соусе, копчёную курицу, а ещё несколько отрезов хорошей ткани, словом, обычные новогодние припасы.
— Хорошо, хорошо, — растроганно отозвался дядюшка Шуй, мигом позабыв о том, как ещё утром, после встречи с Ли Цзинфу, тревожился: не близок ли и его собственный срок.
— Ой, Чжэньнян, ты пришла проведать дядюшку Шуя? — спросила стоявшая рядом женщина, пришедшая за кипятком.
— Да, Новый год на носу, так по всем соскучилась, — весело ответила Чжэньнян. — Как раз привезла из Нанкина немного пирожных и сухих фруктов. Немного, конечно, просто чтобы все попробовали. Вы уж не бранитесь.
И пока она говорила, мальчишки, пришедшие с Сигэ, уже подхватывали корзины и понесли их по домам раздавать понемногу каждому двору.
— Что ты такое говоришь, да кто ж станет браниться? Мы только рады! — бойко отозвалась одна разговорчивая тётушка и тут же обернулась к дядюшке Шую: — Верно ведь, дядюшка Шуй?
— Верно, верно, — закивал тот без остановки, а потом повернулся к Чжэньнян: — Эх ты, девочка… Уже то, что пришла проведать старика, и то для меня радость. К чему было тащить столько всего? У вашей семьи теперь, конечно, жизнь лучше прежнего, да всё же не до такой степени вольготная. Одних только расходов сколько. А твой старший брат — человек уж слишком совестливый. После прошлогоднего отравления тунговым маслом у детей в нескольких семьях так и остались последствия. И весь этот год твой брат им помогал, не оставлял без присмотра. А это, между прочим, влетает в немалую сумму…
Дядюшка Шуй всё ворчал и ворчал по-стариковски.
И действительно, положение семьи Ли было вовсе не таким блестящим, каким казалось со стороны.
Но как бы он ни говорил, по лицу его было видно одну только радость. И у всех вокруг лица тоже светились улыбками. Люди радовались не потому, что польстились на гостинцы Чжэньнян. Просто семья Ли уже съехала из переулка у ворот, сама Чжэньнян теперь прославилась в Нанкине, а всё же не забыла прежних бедных соседей, пришла их навестить, принесла сладостей к празднику. Значит, в сердце у семьи Ли по-прежнему есть место для этих людей, значит, о них помнят, их ценят. А это уже и человеческое чувство, и уважение к чужому достоинству. Как тут было не радоваться?
Немного погодя дядюшка Шуй отвёл Чжэньнян в сторону и тихо, очень серьёзно сказал:
— Чжэньнян, я тебе вот что скажу. Сегодня рано утром я видел твоего отца. Его дух вернулся, только дороги домой, видно, найти не мог. А нынче ведь Малый Новый год, так что ты поскорее возвращайся домой и сожги для него побольше подношений. По его виду я понял, что на том свете ему живётся худо. Одежда рваная, лицо исхудалое, да ещё и шрам через щёку, небось какой-нибудь демон его там изводит. Сожги побольше бумажных денег, пусть ему будет чем прокладывать себе путь. И в мире живых, и под землёй людские порядки всё те же.
Утреннее происшествие было для него слишком явственным, он ни за что не верил, что это мог быть сон. Он был уверен, что видел именно дух Ли Цзинфу.
А вот Чжэньнян, услышав его слова, на миг даже растерялась. В существование духов она не верила, а потому тут же стала расспрашивать, как именно дядюшка Шуй увидел её отца утром.
Тот снова, шаг за шагом, рассказал всё с самого начала. И каждая подробность звучала до жути отчётливо.
На свете не бывает призраков. И дядюшка Шуй вовсе не походил на человека, который спросонья бредит. Значит… неужели её отец не умер?
От этой мысли у Чжэньнян болезненно сжалось сердце. Но вслух она лишь сказала:
— Хорошо. Я сейчас вернусь домой, поставлю для отца побольше еды и сожгу побольше бумажных денег.
— Вот-вот, так и надо, — закивал дядюшка Шуй.
После этого Чжэньнян ещё немного посидела с ним, как бывало раньше, даже присела у печи и сама подбросила несколько охапок хвороста, а потом распрощалась и ушла.
Что до Сигэ, то этот мальчишка вместе со своей ватагой ровесников наверняка не вернётся домой, пока не наиграется вдоволь и не придёт время обеда. Ну и пусть, накануне праздника можно.
Но слова дядюшки Шуя всё-таки совсем смутили Чжэньнян. Неужели отец действительно вернулся? Или старик всё же ошибся? Размышляя об этом, она невольно прибавила шаг. Ошибся он или нет, если тот человек и вправду искал семью Ли, а дядюшка Шуй уже сказал ему, что Ли переехали обратно в родовой дом, значит, он непременно должен был отправиться туда.
Обогнув улицу Четырёх сокровищ, Чжэньнян ещё по дороге не раз останавливалась, здоровалась с людьми, и вскоре уже была у родных ворот.
И тут она услышала раздражённый голос привратника Ли Люцзиня:
— Эй, ты, нищий, совсем совести не знаешь? Тебе уже дали медяк, чего ж ты всё не уходишь? Под самый Новый год и такую беду к людям тащишь, навлекаешь дурную примету. Ступай, ступай отсюда!..
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
