— Матушка… да что ты делаешь? — Чжэньнян поспешно бросилась их разнимать.
Бамбуковая метла в руках Чжао уже несколько раз полоснула отца по лицу, оставив на коже тонкие кровавые царапины.
— Невестка, невестка, да что ж ты творишь! Пусти его скорее! Второй брат только-только вернулся, это ведь великая радость! — невестка Чжэн тоже поспешила вмешаться.
Только тогда Чжао отшвырнула метлу, утерла слёзы и прикрикнула на Чжэньнян:
— А ну, живо ступай и приготовь отцу горячей воды!
— Слушаюсь и повинуюсь, — тут же с улыбкой отозвалась Чжэньнян.
Про себя она не без смешка подумала, что у её матушки с отцом всё как всегда: побои да брань — значит, любовь ещё жива.
— Я вот не пойму, жена Цзинфу, что у вас опять стряслось? И в праздник покоя нет, — с другой стороны подошла бабушка, так и не дождавшаяся горячей воды.
Ещё издали она услышала, как бранилась Чжао, а приблизившись, нахмурилась было, но стоило ей увидеть Ли Цзинфу, как она вся покачнулась.
Чжэньнян как раз собиралась идти за водой, но тут же бросила ведро и поспешила поддержать её.
— Бабушка, это отец, отец вернулся! Он не умер! — радостно воскликнула она.
А Ли Цзинфу в этот миг бухнулся перед матерью на колени и позвал:
— Матушка, ваш сын заставил вас столько тревожиться.
— Это Цзинфу? Да, это Цзинфу, ошибки быть не может… — пробормотала бабушка, и глаза её сразу заволокло слезами.
Она шагнула вперёд, крепко вцепилась в руку Ли Цзинфу, а потом, сама не зная, откуда взялись силы, вдруг громко закричала:
— Цзинфу, да я от тоски по тебе чуть не умерла…
Этот крик сразу донёсся до залы, где сидел дед Ли.
Не понимая, что здесь стряслось, он в великой тревоге поспешил к кухне. За ним следом явился и Ли Цзинъи.
А дальше, разумеется, всё смешалось. Только в этой суматохе у каждого сердце было полно такой радости, что и словами не передать.
— Хорошо, что Цзинфу вернулся. Поздравляю, дядюшка Цзиньшуй, с воссоединением семьи. Не стану больше мешать, пожалуй, откланяюсь, — сказал Ли Цзинъи.
Он пришёл сюда, конечно, не просто так, а со своими расчётами. Однако разговор только начался, а старый господин Ли всё прикидывался, будто не понимает, к чему тот клонит. Ли Цзинъи уже собирался, отбросив околичности, говорить начистоту, но тут раздался тот самый крик, и выяснилось, что Ли Цзинфу, которого считали мёртвым почти два года, вернулся домой. Увидев, во что всё это вылилось, Ли Цзинъи понял, что сегодня уже никакого серьёзного разговора не выйдет, хоть бы дело было даже важнее неба. Пришлось распрощаться.
Жена Люцзиня проводила его до ворот.
Ли Цзинфу, прищурившись, посмотрел ему вслед. Этот дальний родственник, кичившийся своей учёной степенью сюцая, прежде никогда не ставил его ни во что — о том, чтобы самому явиться к ним в дом, и речи быть не могло. А теперь вдруг пришёл сам. Уже одно это выглядело крайне странно. К тому же семья почему-то снова переехала в родовой дом, и вообще… за те два года, что его не было, здесь, похоже, всё перевернулось вверх дном. Перемен было столько, что у него самого на душе стало неспокойно.
— Отец, горячая вода готова. Ты сначала умойся и помойся, а я потом отведу Сигэ к воротам, запустим пару связок хлопушек, — сказала Чжэньнян, подходя к нему.
Отец вернулся — событие радостное, а сегодня к тому же Малый Новый год, так что без петард тут никак нельзя.
— Ладно, — кивнул Ли Цзинфу.
А Чжао уже успела достать из комнаты его прежнюю смену одежды. Ли Цзинфу взял чистое платье, но вдруг будто что-то вспомнил, полез за пазуху, вытащил матерчатый мешочек и сунул его в руки Чжао.
— Что это? — удивилась та.
Мешочек был тяжёлый. Она развязала его, заглянула внутрь и тут же оцепенела.
— Матушки святы… да тут же одни золотые бобы1! Откуда столько? — выдохнула она.
Перед глазами у неё всё так и сверкнуло жёлтым. В испуге она тут же, словно это был раскалённый уголь, перебросила мешочек свекрови. Та сжала его в руках и тоже онемела.
— Откуда это взялось? — грозно спросил старик Ли, впившись взглядом в сына. — Когда-то я сказал тебе: не смей возвращаться, покуда не станешь человеком. Но если ради этого ты пошёл на разбой, то я сейчас же сам отведу тебя в ямэнь.
Он рассуждал просто: откуда у человека может взяться столько золота, если не от грабежа?
— Отец, ваш сын, конечно, человек непутёвый, — поспешил оправдаться Ли Цзинфу, — но до убийств и грабежа я всё же не докатился. Это золото честное. Я добыл его на севере, когда работал на золотых приисках. А как именно — расскажу потом, дайте только сперва вымыться.
С этими словами он подхватил чистую одежду и направился в купальню при кухне.
Чжао, слегка порозовев, пошла за ним следом.
Когда все услышали, что золото добыто на приисках, это и вправду показалось правдоподобным, ведь несчастье с Ли Цзинфу тогда случилось как раз на севере.
И всё же, даже так, семья Ли ещё долго не могла прийти в себя.
Слишком уж ослепительно сверкало это золото.
А Чжэньнян, в свою очередь, удивлённо задумалась. Ло Вэньцянь ведь тоже поднялся на добыче золота в северных землях. И её отец — туда же. Интересно, не пересекались ли они? Но тут же сама покачала головой: вряд ли. Если бы они были знакомы, разве Ло Вэньцянь не рассказал бы ей в Нанкине об отце?
Стоило Чжэньнян зацепиться за эту мысль, как воображение у неё, как всегда, понеслось вскачь.
Вскоре Ли Цзинфу, наконец, вымылся, вышел из купальни и тут же умял целую миску горячей вонтонной лапши. Только после этого он с довольным видом вытер рот. Все снова расселись в комнате, Чжэньнян заварила чай, и лишь проглотив две чашки горячего чая, Ли Цзинфу с глубоким удовлетворением вздохнул:
— Вот теперь это и вправду жизнь человеческая…
И лишь после этого начал обстоятельно рассказывать, что же с ним случилось в тот год.
Когда тогда обоз наткнулся на дацзы, Ли Цзинфу, разумеется, не избежал беды. Однако судьба у него, видно, оказалась крепкая: на месте он всё-таки не умер. Позже мимо проходила артель золотоискателей, и они как раз подобрали его. Но в себя Ли Цзинфу пришёл уже почти месяц спустя.
А золотоискатели испокон веков были для властей людьми подозрительными, которых ямэнь стремился держать в узде и при случае разгонять. Потому, хоть они Ли Цзинфу и спасли, заявлять о нём в ямэнь, конечно, не стали. К тому же потом тела убитых обглодали волки и прочее зверьё, так что в ямэне даже не узнали, что кто-то из каравана остался жив.
Когда Ли Цзинфу оправился от ран, он, конечно, первым делом хотел вернуться домой. Но для артели он всё-таки был человеком посторонним, а такие люди опасны: вдруг возьмёт и выдаст место, где они моют золото. Поэтому за ним присматривали и уходить не позволяли. Лишь после того, как Ли Цзинфу сам начал работать на прииске наравне со всеми, а в нескольких стычках не щадил собственной жизни, он завоевал доверие остальных — стал, что называется, одним из тех, кто ест из одного корыта. Только тогда его перестали стеречь.
Но к тому времени у Ли Цзинфу уже появилась другая мысль: сначала выбиться там в люди, а уж потом возвращаться. Он отправил домой письмо и остался на прииске. Да только и это письмо по дороге опять пропало.
С тех пор он так и работал на золотом прииске. Поскольку был хоть немного грамотен, со временем сумел дослужиться до смотрителя: под его началом оказалось несколько добытчиков, и сам он стал кем-то вроде старшего артельщика, «ба-е». А тот мешочек золотых бобов — это всё, что он сумел скопить за эти два года.
Выслушав его рассказ, вся семья Ли долго не могла прийти в себя. Хотя о многом, что творилось на прииске, Ли Цзинфу явно умолчал, и без слов было ясно, что хлебнул он там немало горя.
Но как бы там ни было, теперь всё это осталось позади. После всех страданий, наконец, пришли и добрые дни.
— Отец, а зачем же ты вернулся в таком виде? — с любопытством спросила Чжэньнян.
— На севере сейчас неспокойно, а по дороге полно разбойников и всякого сброда, — ответил Ли Цзинфу. — Всякий, кто едет с виду богато да нарядно, непременно тащит за собой целую толпу слуг и охраны. А твой отец был один, да ещё с мешком золота при себе. Не вырядись я в такое отрепье, ещё неизвестно, добрался бы домой живым или нет.
Неспокойные были времена.
— Что ж, по крайней мере, на этот раз ты всё обдумал как следует, — редкостно похвалил сына старик Ли.
От этой похвалы Ли Цзинфу расплылся в глуповато-счастливой улыбке.
— Кстати, а почему наша семья вдруг перебралась обратно в родовой дом? — только теперь спросил он о том, что давно не давало ему покоя.
И в самом деле: нынешняя жизнь дома совсем не походила на ту, что была, когда он уезжал. Неудивительно, что ему хотелось понять, как всё это случилось.
Все засмеялись, и рассказывать, в основном, поручили Чжэньнян, а остальные то и дело вставляли свои замечания, дополняя её рассказ. Так шаг за шагом перед Ли Цзинфу развернули все события последних почти двух лет.
А событий этих, если вдуматься, было столько, что хватило бы на целую бурю. Ли Цзинфу слушал и то и дело невольно менялся в лице. Особенно же его поразило то, что успела совершить Чжэньнян в Нанкине, и как сумела добиться места поставщика туши для дворца гунчжу. Ему просто не верилось, что всё это сделала его собственная дочь — та самая лакомка, которая вечно думала только о вкусном.
Лишь спустя долгое время он тяжело вздохнул, хлопнул Чжэньнян по плечу и сказал:
— Вот ведь, дочка… выросла, человеком стала. Куда способнее отца. Отец-то твой ни на что не годен.
И в этих словах было немало настоящей горечи. Он ведь возвращался домой с золотом, рассчитывая выкупить обратно долю восьмой ветви в тушечной мастерской. А теперь выяснилось, что всё уже давно устроено и без него. Конечно, он радовался, но в душе всё же чувствовал себя немного так, словно задняя волна уже накрыла переднюю, а тому, кто был впереди, осталось только умереть на песке.
На такие слова отца Чжэньнян не знала, что ответить, и лишь, поджав губы, тихо улыбнулась.
Зато Чжао тут же метнула в Ли Цзинфу взгляд и фыркнула:
— Что ещё за «годен — не годен»? Не было бы тебя — откуда бы взялась она? Вечно у тебя какие-то глупости на уме.
Тут уж все не выдержали и дружно рассмеялись.
— Кстати, а что это за история с Цзинъи? — нахмурившись, спросил Ли Цзинфу.
Тогда старик Ли рассказал ему и о том, как Ли Цзинъи пытался добиться, чтобы род выступил от его имени и помог купить ему должность, а заодно хотел ещё протоптать дорожку через дворец гунчжу.
Бабушка тоже не удержалась и с досадой добавила:
— Этот Цзинъи с каждым днём всё несноснее. Раньше он и так нас ни во что не ставил — ладно бы только это. Но ведь совсем недавно, когда семья Ли Цзинмина вернулась, он за спиной поднял нескольких родовых старейшин, подбил их устроить шум. И лишь после того, как сам Цзинмин признал свою вину, всё улеглось. А с тех пор и времени-то почти не прошло. И вот теперь он уже рассчитывает, что род станет его поддерживать? Только потому, что среди родни он сейчас единственный сюцай? Да пусть сперва вспомнит, сделал ли он хоть что-нибудь для нашей тушечной мастерской за все эти годы. Что там сделал — он ведь даже доброго слова о семье не сказал ни разу! Напротив, вечно морщился от «торгашеского духа меди», с нашей ветвью Ли почти не водился. Так с какой стати весь род должен тратить на него силы и деньги?
Обычно бабушка была женщиной мягкой и терпеливой, но при упоминании Ли Цзинъи и у неё зубы стиснулись от злости. Слишком уж нагло он в последнее время давил на всех. А ведь если проталкивать сюцая в чиновничество деньгами, расходы будут вовсе не малыми — это потребует настоящего напряжения сил и средств всего рода. И уж Ли Цзинъи таких затрат точно не стоил.
— А по-моему, лучше уж отцу купить должность, — вдруг вмешался Сигэ.
Теперь он вместе с Ю-гэ учился в семейной школе Ли. А там были и ребята постарше: они год за годом проваливали окружной экзамен, постепенно теряли охоту учиться и всё больше задумывались о кривых дорожках. Больше всего у них разговоров было как раз о покупке степеней и должностей. Мальчишка был смышлёный, уши держал востро, вот и нахватался таких идей.
— Куда уж твоему отцу! — тут же вытаращился на него Ли Цзинфу. — Я и сюцаем-то не был, а в чиновничьих делах и вовсе ничего не смыслю. Это ж чистой воды — взять деньги и швырнуть их в реку. Ах ты, щенок, не болтай ерунды.
Сигэ только высунул язык и тут же умолк.
Старик Ли задумчиво погладил бороду.
Если подумать, торговому дому всё равно не выжить без опоры на чиновный мир. Потому семья Ли издавна старалась поддерживать и растить среди своих людей учёных, чтобы те в будущем могли подставить плечо и роду, и тушечной мастерской. Вообще-то Ли Цзинъи изначально и правда считался неплохим кандидатом, всё же у него была степень. Но слишком уж тяжёлой оказалась его корысть, а нрав — гнилой. После урока с Ван Цзиньцаем семья Ли ни за что не стала бы снова растить у себя на груди белоглазого волка.
- Золотые бобы (金豆子 / jīndòuzi) – разговорное название небольших слитков или кусочков золота, похожих по размеру на бобы.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
