Несколько дней назад Чжэньнян уже выпросила у дядюшки Шуя немного угольного шлака, смешала его с жёлтой глиной, слепила угольные шары и сложила их в дровяном сарае.
А теперь она вприпрыжку вбежала туда, вынесла угольные шары, потом заскочила на кухню, прихватила горсть мелких веточек и сухих листьев, разожгла угольную печку, а сверху поставила медный чайник с холодной водой.
К ужину вода в чайнике уже весело забурлила.
И тут даже без объяснений Чжэньнян всем стало ясно, какая от этой штуки польза.
— Чжэньнян, а эту угольную печку можно продавать, как соломенные короба? — тут же загорелась глазами Чжао.
— Матушка, по-моему, дело наверняка пойдёт, — поджав губы от возбуждения, сказала невестка Ду.
— Только сами мы такое не сделаем, это старшему брату придётся мастерить, — вставил Сигэ. Мальчишка был мал, да удал, голова у него работала быстро, и он сразу ухватил самую суть.
— Вот-вот, — нахмурилась Чжао. — Далан и так целыми днями устаёт, а если ещё и этим займётся, боюсь, надолго его не хватит.
— Матушка, одну палочку для еды легко сломать, а десять, если связать вместе, уже крепко держатся. Когда идёшь в бой — нужны родные братья, когда воюешь — отец с сыном1. Это ведь не то, что наш прошлый соломенный короб: там было просто немного ручной работы, большого дела из него не развернёшь. А вот если с этой угольной печкой всё пойдёт, то это уже может стать настоящим семейным делом. Только старший брат один слишком слаб, его того и гляди кто-нибудь задавит. Я думаю, лучше бы ему позвать в долю Чжэншэня или Чжэнъяня из дома Девятого дедушки, чтобы взяться всем вместе, — сказала Чжэньнян.
Чжао и невестка Ду переглянулись, а потом обе посмотрели на старика Ли и бабушку, сидевших за столом восьми бессмертных и молча пивших чай.
Между восьмой и девятой ветвями семьи узел был завязан мёртвый.
— Ах ты негодная девчонка, опять выдумала невесть что! Напроситься на побои хочешь? — прикрикнула на Чжэньнян Чжао, увидев, что свёкор со свекровью молчат.
— Матушка, а мне кажется, Чжэншэня позвать можно, — вдруг сказал Ли Чжэнлян. Он был человек прямой: что на уме, то и на языке. — У него, наверное, и самого дела плохи. Несколько дней назад он даже у меня денег взаймы просил.
— И ты дал? — тут же уставилась на него мать.
Невестка Ду рядом тоже посмотрела на мужа так, словно от него уже и ждать было нечего.
Чжэншэнь из дома Девятого деда, конечно, не был таким азартным пропащим человеком, как отец Чжэньнян, но этот парень с молодых лет помешался на алхимии и даосском пути, целыми днями таскался с даосами. Его отец, Цзиндун-бо2, всякий раз, завидев сына, чуть не лопался от злости и готов был переломать ему ноги, а Девятый дед и вовсе заявил, что пока Ли Чжэншэнь не снимет с себя это даопао3, домой ему хода нет.
Вот и вышло, что Ли Чжэншэнь целыми днями болтался неизвестно где и дома почти не появлялся.
Так что занимать ему деньги — всё равно что выбрасывать их на ветер: одолжишь, а назад не получишь. Для Чжао каждая монета была словно кусок жизни, так как же ей было не вытаращить глаза?
К тому же Девятый дед уже давно объявил всем, чтобы никто не давал Чжэншэню ни медяка: он хотел заставить его бросить всю эту алхимию и прочие несбыточные занятия.
Поэтому тот, кто давал Ли Чжэншэню денег, не только не получал за это благодарности, но ещё и сам оказывался виноват.
— В тот день как раз жалованье выдали… вот я ему всё и отдал, — глухо признался Ли Чжэнлян.
Невестка Ду от злости тут же принялась щипать его за бок и бормотать:
— А я ведь тебя ещё два дня назад спрашивала: вроде срок пришёл, жалованье должны были выдать, почему ты денег домой не принёс? А ты, оказывается, всё Чжэншэню отдал! Нам что теперь, самим не жить?
— Ладно уж, раз одолжил — то и одолжил, — нахмурившись, сказала Чжао. — Но о том, чтобы брать его в долю, и речи быть не может. У этого Чжэншэня сейчас одна только алхимия на уме. Он и родных отца с матерью не слушает. Думаешь, тебя послушает? Да и если опять что-нибудь натворит, отношения между двумя ветвями семьи и вовсе станут хуже некуда.
— Матушка, нельзя так говорить, — не сдавалась Чжэньнян. — Я как раз думаю наоборот: если уж говорить о наших отношениях с их ветвью, то тем более надо позвать Чжэншэня в долю. Да, он сейчас помешан на алхимии, но ведь ему и деньги нужны. Вот на этом его и можно привлечь. А как только человек входит в торговое море, то уже себе не хозяин4. Тогда старший брат сможет за ним присматривать, и, может быть, удастся понемногу оттащить его с этой дороги. А если так выйдет, разве Девятый дедушка не будет потом благодарен нашей семье?
Чжэньнян уговаривала изо всех сил.
И не зря.
В будущем ремесло даосов и алхимиков станет по-настоящему опасным занятием. Неосторожный шаг — и беда могла затронуть весь клан Ли.
Нынешний император Цзяцзин был одержим алхимией и относился к магам и искателям бессмертия с особым благоволением. Но беда была в том, что уже на следующий год Цзяцзин умрёт, а взошедший на престол император Лунцин, напротив, люто ненавидел всех этих магов и даосов. И первым же делом после восшествия обрушит на них карающий меч.
Лишь потому, что император Цзяцзин поверил словам алхимиков и магов о том, что «двум государям нельзя встречаться», с тех пор как будущий Лунцин получил титул наследника престола, Цзяцзин больше ни разу не пожелал его видеть.
Только подумать: быть наследником и не сметь показаться на глаза собственному отцу-императору; жить в самом водовороте борьбы за трон, где потеря титула наследника — ещё полбеды, а ведь можно и жизни лишиться, так и не поняв, откуда пришёл удар. Можно представить, в каком постоянном страхе и трепете он жил; неудивительно, что в душе он давно уже был готов изрубить всех этих магов на тысячу кусков.
Так что Чжэньнян никак не могла допустить, чтобы братец Чжэншэнь и дальше губил себя на кривой дорожке алхимии.
К тому же её старший брат был чересчур уж прост и честен, а вот Чжэншэнь, напротив, был со всякой нечистью знаком5. А в торговом деле без широких связей далеко не уйдёшь. Так что, если подумать, позвать Чжэншэня в долю — дело обоюдовыгодное.
— Пусть Чжэнлян сам решает, как ему быть, — наконец подал голос дед Ли. — Но попробовать и вправду можно.
Слова старика прозвучали как удар молотка, после них дело считалось решённым.
Ли Чжэнлян той же ночью отправился на поиски. Днём у него была работа на маслобойне, а с печками дело ещё неясное — неизвестно, пойдёт ли. Бросить нынешнее место сразу было нельзя. Да и Чжэншэнь днём, поди знай, в каких глухих горах шатается, — поймать его можно было разве что ночью.
На следующее утро Чжэньнян, как обычно, проснулась рано. Угольная печка с вечера была прикрыта, огонь в ней тлел под заслонкой, и в медном чайнике всё ещё оставался кипяток. Теперь не нужно было чуть свет бежать к «тигровой печи» за горячей водой. Но Чжэньнян уже привыкла вставать рано: стоило подойти нужному часу, как глаза сами открылись, а уснуть снова она уже не могла.
Поднявшись, она всё-таки вышла из дома и направилась к «тигровой печи» помочь дядюшке Шую по хозяйству. Заодно и пройтись с утра, размяться.
Как и следовало ожидать, у «тигровой печи» в этот час было самое столпотворение. Чжэньнян, хорошо зная порядки, ловко протиснулась к самой печи, уселась на маленькую скамеечку и стала подбрасывать дрова.
— Чжэньнян, а где твой медный чайник? — заметив, что она пришла с пустыми руками, спросил дядюшка Шуй.
— Дома есть горячая вода, дядюшка Шуй. Помните, я вам говорила о том образце угольной печки? Мы его уже сделали. Через пару дней попрошу старшего брата и вам такую смастерить, — с улыбкой ответила Чжэньнян.
— Ладно, ладно, по рукам! — обрадовался дядюшка Шуй и снова побежал разливать воду другим.
Чжэньнян сидела у очага, подбрасывала дрова и краем уха слушала, о чём судачат пришедшие за водой.
— Невестка Фу, а что это у тебя с глазом? — спросил кто-то женщину в синей кофте.
— А что ещё? Муж дома избил, — фыркнула за неё бойкая на язык тётка рядом. — Эти мужчины все как один с чёрным сердцем: или на стороне обид натерпятся, или жёлтого пойла зальются, а потом домой приходят и на жёнах с детьми зло срывают.
— Ничего не поделаешь, такая у нас, бабья, доля, — сказала другая. — Вот если бы ты была богатой, могла бы, глядишь, взять мужа в дом, тогда ещё посмотрели бы, посмел бы он так задираться.
— Тьфу! Думаешь, если мужа в дом взять, он сразу шёлковым станет? Как бы не так. Ещё, чего доброго, и человека потеряешь, и деньги. Слыхали про семью Чжэн? — тут же подхватила всё та же болтливая тётка.
— Про какую ещё семью Чжэн? — спросили рядом.
— Да про тех Чжэнов, у которых торговая лавка на углу улицы.
— А что у них стряслось?
— Да у самих-то Чжэнов ничего. Но вчера я у них услышала одну новость. У них есть невестка — вторая дочь старого Шестого господина Ли из деревни. А у этой второй дочери есть младшая сестра. Та уж слишком мягкая да бесхарактерная, семья за неё боялась, вот и взяли ей мужа в дом. У Шестого старого господина Ли дом богатый, да и зять после свадьбы вроде бы всегда был работящий, старательный. Только кто бы мог подумать! Пару лет назад этот «домашний зять» уехал с людьми из семьи Чжэн в Сучжоу торговать, а там на стороне тайком взял себе ещё одну жену. Говорят, у той уже и сын родился. Только недавно старый господин Ли что-то заподозрил и попросил людей из семьи Чжэн разузнать, а те и вправду всё разведали. Вот ведь как — человека попросту в яму столкнули. Так что скажите теперь, где же тут надёжность — брать зятя в дом? Все мужчины на один лад.
— Да уж, Шестой старик Ли, должно быть, чуть не лопнул от злости, — покачали головами слушательницы.
Чжэньнян слышала всё совершенно отчётливо и только теперь поняла, что речь идёт о делах семьи её Шестого деда. Ведь именно она в тот день, когда ходила к нему, первой намекнула на историю с мужем тётушки Цзиньхуа.
Она-то думала, что разузнать всё так быстро у Шестого деда не получится. Кто бы мог подумать, что история уже разлетелась по всему городу.
Интересно только, как теперь Шестой дед с этим поступит?
- В бой — родные братья, на войну — отец и сын (上阵亲兄弟，打仗父子兵 / shàngzhèn qīn xiōngdì, dǎzhàng fùzǐ bīng) – пословица о том, что в серьёзном деле надёжнее всего опираться на самых близких.
↩︎ - Цзиндун-бо (景东伯 / Jǐngdōng bó) – титулованный или почтительно именуемый старший родственник; 伯 (bó)здесь указывает на статус старшего мужчины и может передаваться как «дядюшка» или «старший господин».
↩︎ - Даопао (道袍, dàopáo) — это традиционное китайское длинное одеяние с широкими рукавами, которое исторически служило облачением даосских монахов.
↩︎ - Войдёшь в торговое море — и уже себе не хозяин (一入商海便身不由已 / yī rù shānghǎi biàn shēn bù yóu jǐ) – образное выражение: занявшись торговлей, человек оказывается связан делами, расчётами и обстоятельствами.
↩︎ - Со всякой нечистью знаком (牛鬼蛇神 / niúguǐ shéshén) – образное выражение о знакомстве со всяким сбродом, подозрительными и разношёрстными людьми.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Спасибо за перевод. С нетерпением жду следующие главы. Очень интересно