В тот день стояла ясная погода, и Сянлань как раз собиралась вынести одеяла на просушку, как вдруг услышала голос Цао Лихуань из залы:
— Сянлань, отнеси эти вещи Лоу-данайнай. — Она пододвинула стоящую на столе лакированную шкатулку, украшенную цветами ноготков. — Передай лично в руки и скажи, что это от меня. Она взглянет и сразу всё поймет.
Сянлань кивнула и, уточнив дорогу, взяла шкатулку и вышла. Жилище Лосюэу находилось в самом укромном уголке сада поместья Линь. Сянлань пошла прочь легким шагом по длинной, петляющей тропинке, выложенной галькой.
Весна была в самом разгаре: густо зеленели банановые деревья, наливались изумрудом листья бамбука, а цветы персиков и абрикосов полыхали подобно закатным облакам или яркому пламени. В ветвях то и дело перекликались птицы, ласковый ветерок подернул рябью гладь пруда, а через арочный мостик то и дело проходили служанки в ярких нарядах. Все вокруг сияло жизнью. Сянлань любовалась пейзажем, и на душе у нее становилось радостно и светло.
Миновав сад, с восточной стороны она увидела павильон Чжичунь, где жила Чжао Юэчань. Павильон был огромным: три просторных, нарядных главных покоя и четыре пристройки, а по обе стороны двора тянулись флигели. Сянлань осторожно вошла во двор, где царила тишина. Она несколько раз позвала:
— Есть кто-нибудь? — но никто не отозвался.
Сянлань пришлось пройти дальше. Входить в главные покои она не осмелилась, но, заметив справа приоткрытое окно, подошла к самому подоконнику и заглянула внутрь. Чжао Юэчань сидела в резном деревянном кресле, украшенном цветами хайтана. По правую руку от нее стояла Ин Шуан, а у ног на коленях склонились две девушки. Одна, опустив голову, непрестанно дрожала всем телом и явно плакала. Другая, надрывно рыдая, причитала:
— Данайнай, я правда не толкала Чунь Янь-цзецзе…
— Чжи Цао, это ты меня толкнула, как же ты смеешь отпираться? Данайнай, прошу вас, рассудите нас по справедливости! — Услышав оправдания, всхлипывающая девушка резко вскинула голову. Это была старшая дочь второй тётушки Люй, Чунь Янь.
— Данайнай, в тот момент я действительно стояла позади Чунь Янь-цзецзе, но я к ней и пальцем не прикоснулась. Она сама невесть почему пошатнулась вперед и задела Ин-гэ-цзецзе… — Чжи Цао была служанкой лет тринадцати-четырнадцати; ее хрупкое тельце сотрясала дрожь, а плач был полон горести.
— Чепуху мелешь! — Чунь Янь, скрежеща зубами, впилась взглядом в Чжи Цао, и ее миловидное личико исказилось от злобы. — Дрянная девчонка, нагло врешь и не боишься, что тебя громом поразит! — С этими словами она не удержалась и пару раз сильно ущипнула Чжи Цао. Та, не успев увернуться, вскрикнула от боли, и слезы градом покатились из ее глаз.
Чжао Юэчань ударила ладонью по столу и прикрикнула:
— Хватит! Есть этому конец или нет!
В комнате мгновенно воцарилась тишина. Чжао Юэчань повернула голову в сторону и спросила:
— Ин-гэ, тебе стало хоть немного лучше?
Только тогда Сянлань заметила, что у стены на лохань-чуане полулежит красавица в светло-бирюзовой с золотом безрукавке, расшитой цветами жасмина. В волосах ее подрагивала золотая шпилька в виде сдвоенных лотосов. Бледная, с прижатой к сердцу рукой, она казалась воплощением хрупкости, подобно Си Цзы 1. Ин-гэ положила правую руку на живот и со слезами промолвила:
— Со мной-то ничего, но я так беспокоюсь за дитя… Данайнай, ведь это первенец да-е. Если с ним что-нибудь случится, как я посмею показаться на глаза лаотайтай и тайтай? — Пока она говорила, по ее щекам скатились две чистые слезинки.
Из угла донесся смешок:
— Послушай-ка, Ин-гэ-мэймэй, здесь все знают, что тебя да-е подарила лаотайтай, так что не стоит поминать ее при каждом удобном случае. А ты не волнуйся, данайнай у нас видит всё ясно, как осенний пух 2, так что непременно добьется для тебя правосудия. — Голос звучал ехидно, в нем сквозила ядовитая горечь и злорадство.
Сянлань посмотрела на говорившую. В углу сидела девушка лет семнадцати-восемнадцати в расшитой золотыми хризантемами кофте, с большой золотой заколкой-фениксом в волосах и в ярко-красной юбке. У нее было лицо формы «лотосового семечка» с чуть островатым подбородком, ясные глаза и белоснежные зубы, а под левым глазом виднелась крохотная родинка. Она была ослепительно хороша собой, и хотя на ее лице лежал слой густого грима, который на другой смотрелся бы вульгарно, ей он был удивительно к лицу. Скучающим видом она поглядывала на свои свежевыкрашенные ногти, а золотые браслеты подчеркивали белизну ее запястий.
Сянлань подумала: «В этой комнате, не считая несравненной Чжао Юэчань, эта девушка самая приметная. Держится она с таким достоинством, будто настоящая гунян из знатной семьи, — сразу видно, не из простых».
— Хуамэй-цзецзе, как вы можете так говорить… Я лишь всем сердцем пекусь о плоти и крови да-е, — Ин-гэ изобразила изумление и обиду, и слезы снова брызнули из ее глаз.
Хуамэй усмехнулась, прикрыв рот платком:
— Полно тебе, прибереги этот образ несчастной страдалицы для да-е, на меня он не действует. Не ты ли вечно заманиваешь да-е к себе, жалуясь то на боли в груди, то на боли в животе? Скоро он вернется, а сегодня тебе сама судьба случай подкинула — столкнули ее, видишь ли! Теперь у тебя еще больше поводов поплакаться да-е, чтобы он тебя еще сильнее пожалел и приласкал. Может, и мне завтра последовать примеру Ин-гэ-мэймэй? Вымокнуть под дождем, поохать в постели, зазвать да-е, а там, глядишь, и я понесу…
Чжао Юэчань холодно прервала её:
— Хуамэй, ты закончила?
Хуамэй кокетливо улыбнулась:
— Закончила, я молчу. — С этими словами она достала из рукава зеркальце на ручке и принялась поправлять прическу.
Сянлань едва не рассмеялась. «У да-е три наложницы: Чунь Янь, Ин-гэ и Хуамэй, — размышляла она. — Чунь Янь — живая и миловидная, Ин-гэ — воплощение кротости, вызывающей жалость, а Хуамэй — пленительная и яркая. Целый сад певчих птичек на любой вкус. Если добавить к ним красавицу Чжао Юэчань, то Линь Цзиньлоу — настоящий счастливчик. Впрочем, из этой троицы Чунь Янь самая бестолковая, Ин-гэ лучше всех умеет притворяться, а Хуамэй, пожалуй, самая занятная».
- Си Цзы прижимает руку к сердцу (西子捧心, xī zǐ pěng xīn) — образ легендарной красавицы Си Ши, чей вид во время недомогания считался эталоном женской хрупкости. ↩︎
- Видеть ясно, как осенний пух (明察秋毫, míng chá qiū háo) — обладать исключительной проницательностью, замечая даже самые ничтожные детали. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
