С самого утра Сянлань наблюдала, как Линь Цзиньлоу вступается за неё, давая выпустить пар, а не успела она опомниться, как услышала его злобные угрозы. И прежде чем страх отступил, Линь Цзиньлоу навязал ей в услужение расторопную служанку. Эта манера сначала дать несколько сладких фиников, а затем ударить палкой, а после снова одарить финиками1 окончательно сбила Сянлань с толку.
Она шевельнула губами, ещё не зная, что сказать, когда Линь Цзиньлоу хмыкнул, перевернулся и прижал её к кровати. Забравшись рукой ей под юбку, он произнес:
— Раз тронута, то хорошенько послужи хозяину. Вчера вечером ты лишилась чувств, так и не дав мне насладиться сполна. Почувствуй, мой пыл ещё не угас.
Сянлань хотела было поблагодарить его, но после таких слов лишилась дара речи. В глазах потемнело, полог кровати уже был сорван Линь Цзиньлоу. Одной рукой он сжимал пышную, мягкую округлость, а другой задрал узорчатую юбку и стянул нежно-белые шелковые панталоны. Увидев пару белоснежных стройных ног, он тут же тяжело задышал; о весенних сценах под пологом нет нужды говорить подробно.
В это время в главном доме сада Чжоушоу на крытой галерее столкнулись Хань-мама и У-мама. Хань-мама куда-то спешила, но У-мама остановилась и нарочито спросила:
— Старая сестрица, куда ты так несешься? Линь-да-е только что прислал мне местных гостинцев, там есть весьма изысканные лакомства. Если не занята, сестрица, загляни ко мне отведать?
У Хань-мамы и так голова шла кругом от забот, а при упоминании Линь-да-е на душе стало совсем тошно. Она резко остановилась, повернула голову и с холодным смешком ответила:
— Ты на что намекаешь, старая дрянь? Смотри, как бы я не выдрала те несколько волосин, что торчат на твоей макушке, словно крышка от ночного ведра!
У-мама поправила золотую шпильку в узле волос на затылке и холодно усмехнулась:
— Не понимаю, сестрица, о чем ты. Твоя племянница накликала беду, а ты срываешь злость на мне, хотя я здесь ни при чем. Я же из добрых побуждений еще давно советовала вам не задирать Сянлань. Цзы Дай не послушалась, захотела прибрать власть к рукам, да только нажила кучу проблем. И ты поступила жестоко: чтобы спасти лицо племянницы, выманила ту мерзавку Иньлю, сделав её козлом отпущения. Сказала ей, что от вражды с Сянлань добра не жди, заставила бить поклоны и просить прощения, а сама притворилась, будто тебя продуло, и спряталась на пару дней. Бедная девочка доверилась тебе, а едва вышла за порог, как её тут же продали, да ещё и репутацию Сянлань подпортили. Ладно бы ты обставила Иньлю, но плести интриги против Сянлань… Хм, как говорится: «Амбарная крыса пошла просить зерно у вороны — у той, что стережет, ничего нет, а у той, что летает, — в достатке»2.
Хань-мама изменилась в лице, она лишь продолжала холодно усмехаться, не проронив ни слова.
— Думаешь, вы всё обставили в тайне? — продолжала У-мама. — Я, как-никак, не один десяток лет в семье Линь, и в павильоне Чжичунь тоже есть порядок, разве от меня что-то скроешь? — Она сделала полшага вперед. — Я молчала об этом только из уважения к нашей многолетней дружбе. Столько лет вместе, хоть и спорили, и соперничали, а всё же старые подруги, бок о бок с утра до вечера. Если тебе будет плохо, и мне на сердце станет неспокойно. Послушай моего совета: пусть Цзы Дай больше не суется в павильон Чжичунь. Воспользуйся этим случаем, попроси у фужэнь милости и выдай её замуж за пределы поместья, фужэнь о ней позаботится. Цзы Дай уже вызвала неприязнь у Линь-да-е, на что тут ещё надеяться?
Хань-мама, казалось, была глубоко тронута. Она невольно вздохнула:
— Да уж, на что теперь надеяться… — Её глаза покраснели, она вытащила платок и вытерла их. — Цзы Дай росла на моих глазах, она мне как родная дочь. Я, как её старшая тётя, тоже желала ей лучшей доли…
У-мама подумала про себя: «Эта старая карга так говорит, значит, всё ещё не сдалась!» Она презирала Хань-мама, но на словах принялась её мягко утешать.
Как только У-мама ушла, Хань-мама тут же перестала плакать, сплюнула и проворчала:
— Молчала из уважения к многолетней дружбе? Красиво поет! Молчала, потому что фужэнь попустительствовала. Раз сама фужэнь не вмешивалась, разве ты посмела бы влезть? — Она вернулась в комнату, толкнула дверь в боковую каморку и увидела Цзы Дай: та стояла на коленях, припав к изголовью кровати, и горько рыдала. Гнев Хань-мамы разгорелся с новой силой. Нахмурив брови, она сурово прикрикнула: — Ревешь! У тебя ещё хватает совести реветь! — Выругавшись, она тяжело вздохнула и присела на кровать, словно постарев на несколько лет. Лишь спустя долгое время она произнесла: — Говорила же тебе не спешить, а ты не дождалась. Раз уж всё так обернулось, я больше не в силах помочь. Что думаешь делать дальше? Если хочешь просить милости и выйти замуж, я сама поговорю с фужэнь.
Цзы Дай резко вскинула голову. Лицо её было размазано от слез и пудры. Всхлипывая, она выдавила:
— Я никуда не уйду! Я не могу этого так оставить! С таким… с таким трудом я добилась того, что имею, и если всё пойдет прахом, мне лучше умереть! — Договорив, она снова уткнулась в кровать и зарыдала.
Хань-мама глубоко вздохнула, подняла глаза к потолку и принялась поглаживать Цзы Дай по черным волосам.
- дать несколько сладких фиников, а затем ударить палкой (给几颗甜枣再给一棒子, gěi jǐ kē tián zǎo zài gěi yī bàng zi) — китайское образное выражение, описывающее тактику чередования поощрения и наказания. ↩︎
- Амбарная крыса пошла просить зерно у вороны — у той, что стережет, ничего нет, а у той, что летает, — в достатке (仓老鼠和老鸹去借粮——守着的没有，飞着的有, cāng lǎo shǔ hé lǎo guā qù jiè liáng — shǒu zhe de méi yǒu, fēi zhe de yǒu) — иносказание, указывающее на бесполезность интриг и неверный расчет в поисках выгоды. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
