Линь Цзиньлоу вздрогнул от неожиданности и невольно воскликнул:
— Чудесная картина!
Он с удивлением обернулся к лежащей на кровати женщине. Он и помыслить не мог, что Сянлань обладает таким талантом. Самой известной из нынешних просвещенных дев была Цзян Фэйюнь, дочь кабинет-учёного павильона Вэньюань по имени Цзян Сюэчэн. Она была искусна в цитре, шахматах, каллиграфии и живописи, и особенно славилась своим мастерством в даньцин1. Как-то раз в свет попал свиток с изображением сливы, орхидеи, бамбука и хризантемы, который она, будучи еще девицей, подарила подруге; в то время эта работа вызвала настоящий ажиотаж среди отпрысков благородных семейств. Линь Цзиньлоу тоже из любопытства взглянул на неё — написано было недурно, но в сравнении с тем, что создала Сянлань, та картина проигрывала во много раз. К тому же Сянлань была искусна в поэзии и прозе, умела играть в шахматы и на цитре. Раньше, когда она была служанкой, это не бросалось в глаза, но с тех пор, как он поселил её в своих покоях, всё яснее становилось, что она знает толк в еде и одеждах. Ей были не чужды манеры и воспитание, подобающие девицам из великих семей; её утончённый стиль и стать куда больше напоминали знатную особу, чем поведение Чжао Юэчань и ей подобных. Разве была она «холопским семенем»? Нет, она явно походила на изнеженную красавицу, выросшую в знатном доме2, и уж точно не была девушкой из такого захолустья, как тот монастырь.
Линь Цзиньлоу в задумчивости ещё долго разглядывал «Спящий лотос» Сянлань, прежде чем убрать картину обратно в сундук.
Когда Сянлань проснулась, был уже полдень. Снаружи стояла тишина, лишь едва слышно доносились голоса служанок. Всё её тело обмякло после сна. Приподнявшись, она отодвинула полог кровати и выглянула наружу. Лин Цин и Лин Су открывали сундуки и шкафы, собирая вещи. Одна говорила:
— Возьми ещё пару плотных одежд, по ночам всё ещё холодно.
Другая отвечала:
— Постельные принадлежности и одеяла тоже нужно захватить, вдруг найнай захочет прилечь на кушетке снаружи. Закуски и чай упаковала? Сколько коробок с фруктами брать?
Тут, подняв голову, они увидели, что Сянлань уже встала, и поспешно подошли к ней:
— Найнай проснулась. Не желаете чаю?
Сянлань заговорила, и голос её прозвучал хрипло:
— К чему эти сборы?
Лин Цин с улыбкой ответила:
— Да-е велел всё собрать. Сказал, что возьмёт найнай на прогулку, скоро отправляемся.
Сянлань снова оторопела. Разве Линь Цзиньлоу не говорил, что они поедут «через пару дней, когда он закончит дела»? Но возможность выбраться наружу всё же радовала. Стоило ей выпить полчашки чая, как Лин Су уже поднесла одежду, чтобы помочь переодеться, а затем принялась выбирать украшения и причёсывать её, надев на запястья четыре или пять браслетов. Пока они хлопотали, вошёл Линь Цзиньлоу. Сянлань поспешно встала. Линь Цзиньлоу увидел её в ярко-красном шёлковом халате с разноцветными узорами на рукавах, в зелёной юбке из тонкого газа с вышитыми золотыми нитями цветами и листьями. На поясе у неё висел ремень с вышивкой мандаринок-юаньян, на запястьях красовались золотые накладки, а голову венчало изобилие жемчуга и нефрита, что ещё больше подчёркивало её личико, подобное белому нефриту и цветку персика. Линь Цзиньлоу, прищурившись, оглядел её с ног до головы. Сянлань почувствовала себя неловко, но тут Линь Цзиньлоу кивнул и произнес:
— О, тебе так очень идёт.
Сказав это, он грациозно проследовал в главную комнату.
Сянлань ещё не успела прийти в себя, а Лин Цин уже радостно защебетала:
— Слышали, найнай? Да-е сказал, что вам так очень идёт! Я ведь говорила, у найнай кожа белая как снег, вам очень идут такие яркие, ослепительные наряды.
Сянлань сама взглянула на себя и ужаснулась. Только что она была поглощена мыслями о выезде и безучастно позволила служанкам распоряжаться собой, не ожидая, что они нарядят её в такое кричащее платье и навешают столько шпилек и колец. В прошлой жизни, в доме семьи Шэнь, она тоже любила наряжаться ярко, а став молодой женой Сяо Хана, ещё больше полюбила красный… Потом она больше не носила таких одежд. С тех пор как она стала наложницей Линь Цзиньлоу, ей сшили несколько красных платьев, но она всегда избегала этого цвета, подобающего законному браку — то ли чувствовала себя недостойной, то ли упрямилась. И вот сегодня этот алый наряд, надетый на неё, словно вернул её в прошлую жизнь, заставив вздрогнуть всем телом.
Когда сборы закончились, Сянлань прошла в главную комнату. Линь Цзиньлоу сидел на кушетке-лохань и читал письмо. На столике-кан рядом с ним стояли чаша с бульоном из свиных рёбрышек с ягодами годжи и чаша с укрепляющим отваром. На бело-розовых тарелках лежали изысканные паровые булочки, мучные изделия и пара закусок: куриные лапки и крылышки. Дождь снаружи давно прекратился, и солнечный свет, лившийся сквозь полуоткрытое резное окно, падал на него, делая его фигуру особенно величественной. За короткое время он тоже успел переодеться для выхода: на нём была накидка хэчан из парчи цвета «голубой лотос» с узорами, под которой виднелся синий стёганый халат из шелка-мандуань с тёмно-синим рисунком. Он был подпоясан кушаком с восемью сокровищами, а волосы были собраны в корону из белого нефрита. Сянлань подумала про себя: «В таком облачении он выглядит вполне благообразно. Тот, кто не знает его подноготной, при виде него и впрямь решил бы, что перед ним выдающийся муж, исполненный доблести и стати».
Линь Цзиньлоу услышал шум, поднял глаза на Сянлань и указал подбородком на другую сторону столика:
— Садись.
Сянлань присела, и Лин Цин уже поднесла ей чашу с бульоном. Сняв крышку, она сказала:
— Выпейте сначала чашу целебного отвара, чтобы разжечь аппетит. Будете постные булочки?
Сянлань никак не могла понять, какой сейчас прием пищи.
— Подай ей то же самое, что и мне, — распорядился Линь Цзиньлоу.
Лин Цин отозвалась и удалилась.
- даньцин (丹青, dānqīng) — традиционная китайская живопись, буквально «красный и синий». ↩︎
- цзаньин жэньцзя (簪缨人家, zānyīng rénjiā) — образное выражение, обозначающее знатную и влиятельную семью потомственных чиновников. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
