Вечером лаотай-е прислал одну из пожилых женщин позвать кого-нибудь из прислужников Линь Цзиньлоу. Сянлань, увидев, что Шу Жань нет на месте, велела пойти Сюэнин. Вскоре зашла сама Цинь-ши. Увидев, что Линь Цзиньлоу спит, она осталась в соседней комнате поговорить с Сянлань. Вскоре Линь Цзиньлоу проснулся. Сяо Цзюань, спросив Сянлань, налила из котелка на малой плите суп и поднесла Линь Цзиньлоу. Тот нахмурился и, едва пригубив, оттолкнул чашу в сторону, чуть не опрокинув её на пол. С мрачным видом он прикрикнул:
— Ты вообще умеешь ухаживать за людьми?! Как ты посмела принести суп с таким мерзким запахом! Остолопка, е кормит вас целыми днями, а вы только и знаете, что брюхо набивать?!
Сяо Цзюань и так побаивалась этого поручения, а увидев Линь Цзиньлоу, похожего на божество с чёрным ликом, и вовсе струхнула. Повесив голову, она стояла в стороне, пока Линь Цзиньлоу не гаркнул:
— Чего стоишь тут, как вестница смерти? А ну, проваливай!
Услышав это, она поспешно подхватила чашу и выбежала. Цинь-ши и Сянлань услышали шум. Цинь-ши сказала Сянлань:
— Не обращай на меня внимания, иди скорее к нему.
Сянлань вышла и увидела Сяо Цзюань, стоявшую у спальни с покрасневшими глазами.
— Что случилось? — спросила она.
Сяо Цзюань чувствовала себя до крайности обиженной:
— Да-е не понравился суп, говорит, пахнет странно. Но это же лечебное блюдо, отвар для укрепления ци и питания крови, у него и должен быть такой вкус…
Сянлань сочувственно сжала её руку и, убедившись, что Цинь-ши не видит, тихо промолвила:
— Такой уж у него нрав. Разве ты не видела, как сегодня досталось Лин Цин и Лин Су? На кухне приготовили курицу «восемь сокровищ» без костей, она совсем разварилась и стала нежной. Я только что велела нащипать мяса с ножек и сварить кашу с овощами и фруктами из начинки для да-е. Там ещё много осталось, потом заберёшь и поедите все вместе. — И добавила: — Сходи налей ещё чашу супа, но сама ему на глаза больше не показывайся, пусть Хуашань принесёт.
С этими словами она вошла в спальню. Линь Цзиньлоу со скучающим видом лежал на кровати, теребя пальцами кисти на одеяле, лицо его было темнее тучи. Сянлань подошла, потрогала его лоб и, склонившись, спросила:
— Где в теле немощь чувствуешь?
— Куда ты уходила? Почему тебя не было? Оставила эту круглолицую служанку прислуживать е, разве ты не знаешь, какая она неумеха?
— Приходила тайтай, я разговаривала с ней.
— Найдётся кому развлечь тайтай беседой. В следующий раз пусть идёт Шу Жань, а ты оставайся здесь со мной.
— …
— Чего молчишь? Я с тобой разговариваю!
— …Сколько тебе лет? Дэ-гэ-эр, когда в прошлый раз болел, и то так не капризничал.
Линь Цзиньлоу в сердцах ничего не ответил. Лицо его немного просветлело, хотя и оставалось угрюмым. Сянлань сделала вид, что не замечает этого, и выжала полотенце в серебряном тазу. Этот таз прислал специально лаотай-е: он был сделан из толстых листов серебра на деревянной основе, чтобы вода зимой дольше не остывала. В тазу был особый лечебный отвар. Сянлань сначала обтерла ушибы на теле Линь Цзиньлоу, а затем другим полотенцем сделала примочку на больное место. В фарфоровом тазу она смочила полотенце чистой водой и умыла ему лицо. В это время вошла Хуашань с лакированным подносом, украшенным перламутром и золотом, на котором стояла светлая фарфоровая чаша в форме лотоса с облачным узором.
Сянлань присела на край кровати, приняла чашу и, подув на горячий пар, сказала Линь Цзиньлоу:
— Выпьешь супа? Сварен из лучших снадобий, туда добавили лилию, бамбуковый гриб и особенный тофу из лавки «Цзюйвэйчжай». Аромат чудесный. Выпьешь немного, хорошо?
— Что тут хорошего, — проворчал Линь Цзиньлоу. — Е лежит здесь и шевельнуться не может. Давеча было получше, почти не болело, а сейчас проснулся — даже вздохнуть больно. Мне тошно всё время валяться в постели, и жарко, и тоскливо, я хочу…
Сянлань осмотрела рану на его груди:
— Выглядит получше, нагноения нет. Видно, действие лекарства прошло, вот и заболело. Скоро позовем лекаря, пусть осмотрит тебя. — Закончив, она взяла чистую тонкую ткань и сменила повязку. Поднесла чашу и сказала: — Пей, а то остынет. Выпьешь суп — потом будет мясная каша.
Линь Цзиньлоу посмотрел на Сянлань. В свете свечей её лицо казалось кротким и спокойным, кожа сияла словно яшма, а ресницы походили на густые веера. На её лице всё ещё виднелись синяки и отеки. Посмотрев на неё какое-то время, он вдруг смягчился:
— Ты мазала лицо мазью? В шкафчике у изголовья есть несколько коробочек отличной мази из дворца, со светло-желтыми ярлыками. Будь мы сейчас в Цзиньлине, у меня нашлась бы и вовсе бесценная мазь, какой даже во дворце не раздобыть.
Сянлань, подумав, ответила:
— Я знаю ту мазь. Когда я только стала служанкой, Чжао Юэчань плеснула мне в лицо горячим чаем, и да-е пожаловал мне одну коробочку.
Линь Цзиньлоу замолчал и послушно, ложка за ложкой, выпил суп, который подавала Сянлань. Хоть ему и был противен лекарственный запах, он стерпел. В это время Лин Цин и Лин Су внесли столик для кана, на котором стояла миска каши и четыре блюдца с закусками. Сянлань накормила его, после чего велела убрать остатки еды. Услышав, как он жалуется на жару, она отодвинула жаровню от кровати и серебряными палочками убрала пару лишних угольков, приговаривая:
— Скоро придет лекарь, еще раз посмотрит раны… Знаю, что тебе не по себе, но не гоже перед лекарем лицо кривить да кричать на него… — С этими словами она поднялась, налила чаю, чтобы он прополоскал рот, и, подставив плевательницу, подождала, пока он, склонив голову, сплюнет. Затем продолжила: — Да-е, твой нрав… стоит его изменить. Послушай мои глупые речи: зубы у человека твердые, а язык — мягкий. К старости зубы выпадают один за другим, а язык остается. Из этого видно, что долговечна лишь мягкость, а твердость идет во вред. Тысячу достоинств порой может сгубить одно-единственное слово… — Она искоса взглянула на Линь Цзиньлоу и, не увидев на его лице гнева, успокоилась и продолжила увещевать: — Ты злишься и гневаешься оттого, что в сердце твоем суета, подобная бегу сорвавшейся с привязи дикой лошади. Тот, кто сможет обуздать это сердце, превзойдет полководца, ведущего за собой тысячи воинов. Гневные слова, сорвавшиеся с языка, ранят больнее всего. Как говорится: «Одно доброе слово согреет в три зимних месяца, а злое слово и в июне заставит дрожать от холода»1. А еще: «Коль сердце доброе, а язык злой — всё процветание и богатство утекут»2.
- Одно доброе слово согреет в три зимних месяца, а злое слово и в июне заставит дрожать от холода (良言一句三冬暖，恶语伤人六月寒, liángyán yījù sāndōng nuǎn, èyǔ shāngrén liùyuè hán) — китайская пословица о силе и последствиях сказанных слов. ↩︎
- Коль сердце доброе, а язык злой — всё процветание и богатство утекут (心好嘴不好，荣华富贵折去了, xīn hǎo zuǐ bù hǎo, rónghuá fùguì zhé qùle) — выражение, означающее, что грубость и несдержанность в речах могут разрушить благополучие даже добросердечного человека. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
