«Даже если небо обрушится, нельзя отступать, потому что под его плечами те, кого он любит».
Холодный, пронизывающий ветер обдувал лицо. Молодой разведчик сидел верхом на коне, но спина его уже согнулась. Более десятка стрел торчало из его спины, однако он не падал. Привязав копье к седлу, он вонзил острие себе в грудь, чтобы мертвое тело держалось прямо.
На его груди, там, где доспехи были разорваны в клочья, на тускло-белой нижней рубахе кровью было начертано несколько крупных иероглифов: «Юго-восток, тридцать ли, легкая кавалерия, десять тысяч».
Чжугэ Юэ молча смотрел на этого юного воина. Медленно опустил голову и, спустя долгое время, тихо произнес.
— Спасибо тебе за службу.
С шелестящим звуком, копье, так долго державшее тяжесть, вдруг пробило грудь насквозь. Темно-алая кровавая пена хлынула из спины. Молодой солдат упал с коня. Лошадь жалобно заржала, опустила голову и лизнула щеку солдата, кружа вокруг, не переставая ржать.
— Ван!
К нему подбежал дюжий военачальник из личной стражи, таща за собой тщедушного старикашку, и громко закричал.
— Нашли его!
Старику было уже за шестьдесят. В эту эпоху дожить до шестидесяти считалось большим долголетием, настоящим счастливчиком. Он был очень худ, но бодр духом. Даже сейчас, в столь жалком и унизительном положении, на его лице не было и тени уныния или подавленности. Чжугэ Юэ окинул его взглядом с головы до ног, затем медленно кивнул.
— У господина цветущий вид, видно, что тяготы долгого пути ему нипочем.
— Ты… Цинхай, земля варварская, непросвещенная, живут там, сырое мясо жуют, кровь пьют. Я, старый книжник, как же могу…
Чжугэ Юэ сверкнул очами. Его длинные, узкие глаза-фениксы засияли ярко и устрашающе. Голос его был нетороплив, но в нем звучала невыразимая, давящая сила.
— Я, ван, проделал путь в тысячу ли навстречу вам, с войском пробивал дорогу. Видно, господин считает, что моей искренности недостаточно?
Слова эти прозвучали легко и беззаботно, но скрывавшаяся в них убийственная атмосфера заставила Гао Цинчжу вмиг оцепенеть.
Цинхай выступил из заставы Цуйвэй, весь этот путь, через области и уезды, они проделали с боями, несясь неудержимо, сколько жизней оставили по дороге, с такой «искренностью» кто посмеет сказать, что ее недостаточно?
— Проводите господина Цинчжу в повозку.
— Слушаюсь.
Ворота Маолина были целы. Офицеры и солдаты почти не оказали сопротивления, открыв ворота и впустив цинхайскую армию. Ныне в Симэне смута, на равнине Хунчуань не прекращаются кровавые бои, императорский род Великого Да Ся отступил на север, конница Яньбэя вошла на имперские земли и заняла столицу. Однако, хотя гарнизоны в различных местах номинально уже сдались Яньбэю, во многих мелких городках охрана состояла из прежних офицеров Да Ся. Поэтому, по сравнению с захватчиками, Чжугэ Юэ, бывший Военный министр Великого Да Ся, смотрелся куда роднее и ближе.
Когда цинхайская армия вошла в Маолин, местные жители решили, что имперские войска начали контрнаступление. Множество мужчин хватали ножи и топоры, записываясь в армию. Горожане несли рис и муку из своих домов, чтобы угостить войско. На улицах и в переулках били в гонги и барабаны, царило радостное оживление, ничто не указывало на то, что это захваченный город.
— Ван, — Го Хуай, с тяжелым широким мечом за спиной, подбежал, вытирая пыль с лица, и громко спросил. — Яньские войска уже близко. Что нам делать?
Чжугэ Юэ смотрел на юго-восток. Лицо его оставалось бесстрастным. Голос, низкий и глухой, произнес лишь одно слово.
— Сражаться.
В одно мгновение по всей армии прокатилась волна ликования. Эти суровые, отборные цинхайские воины с того самого дня, как вышли из заставы Цуйвэй, все время двигались скрытно, уклоняясь от боев, стремительно неслись вперед, это их изрядно вымотало. Услышав, что наконец-то можно будет подраться, каждый развеселился и громко закричал от радости.
Однако к вечеру яньские войска, наконец, подошли, но атаковать не стали. Вместо этого они окружили город, не двинув ни одного солдата.
Чжугэ Юэ понял, они, должно быть, ждут подкрепления. Как только подкрепление подойдет, его положение станет крайне невыгодным. Той же ночью, не дожидаясь, пока яньские войска выстроятся в боевой порядок, цинхайцы вышли из Маолина и после трех атак, используя свою превосходную маневренность, прорвали оборону в правом тылу яньской армии и вырвались из окружения. Это десятитысячное яньское войско не было регулярным, услышав о тревоге в Маолине, они были спешно собраны из нескольких ближайших резервных лагерей. Внезапно столкнувшись с отборными цинхайскими частями, они, естественно, не могли устоять.
В одночасье на юго-западной линии Великой Янь взметнулись сигнальные огни, гарнизоны повсюду выдвигали свои лучшие силы, но цинхайская конница была на редкость быстра. Многие части спешили на место, но успевали лишь взглянуть на пыль, поднятую проходящей цинхайской армией.
Наконец, настал день последнего рубежа, горы Цанминшань. За этой горой начинались владения цинхайской заставы Цуйвэй. Вечером, накануне, воины Цинхая наточили мечи и копья до блеска, ожидая последнего, самого трудного боя.
Чжугэ Юэ, облаченный в ледяные доспехи, стоял под безбрежной луной. Высоко подняв руку, он дал знак, и белоснежный сокол опустился на его запястье, послушно протягивая лапку с привязанным к ней тубусом для писем.
Развернув письмо, он увидел чье-то многословное, до дрожи, послание, пространно изолгавшееся на бумаге. К счастью, прочитав его целиком, он нашел и те сведения, которые хотел получить. Он дважды перечитал письмо, затем спрятал его за пазуху, ощущая тепло, исходящее от этих нескольких иероглифов, словно держал в руках серебряную грелку в лютую стужу.
У каждого есть своя «ни линь» — чешуя, которую нельзя задеть1. Для одних, это золото и серебро, для других власть. Для него же это был лишь один человек.
Он никогда не был добрым человеком. Хотя, ради нее, он добровольно спрятал свои когти, но это вовсе не означало, что он забыл, как убивать.
Он медленно поднял голову. Черное небо было так низко, звезды редки, казалось, до них можно дотянуться рукой. Ветер дул издалека, неся с собой едва уловимый запах Цинхая. Сердце его было тихо, как травяные волны Цинхая, слой за слоем, легко колышущиеся.
На следующий день у подножия горы Цанминшань выстроилось восемь тысяч вражеских воинов. В отличие от прежде встречавшихся остатков армии Да Ся или новобранцев резерва, это были коренные яньбэйские солдаты, железная армия, закаленная в пламени сражений и кровавых дождях.
Пограничный ветер всегда резок и холоден. Он проносился по безбрежной земле, поднимая клубы летучей полыни. Цинхайские воины затянули чёрные шёлковые повязки на запястьях, сжали волчьи клинки2 и холодно смотрели на врага по ту сторону. Густая боевая ярость поднималась над полем битвы, и даже проходящий ветер приобрёл лёгкий, едва уловимый металлический звон.
Однако в этот момент в рядах защитников Цанминшань внезапно возникло заметное волнение. Чжугэ Юэ на коне медленно нахмурил брови. Вскоре защитники Цанминшань стали медленно отступать в обе стороны, тяжёлые ворота заставы медленно открылись, и широкая дорога предстала перед цинхайской армией.
— Что они делают? — кто-то тихо сказал в войсках.
— Наверняка ловушка, яньбэйские псы хитрят.
Среди людей началось смятение, вокруг раздавались шумные голоса, словно закипающая вода.
Чжугэ Юэ молча смотрел на безмолвную армию Янь напротив, хмуря брови и не проронив ни слова. Время медленно текло в этой странной обстановке, со стороны яньцев не было ни звука, цинхайцы тоже молчали. Трава по колено тихо колыхалась, волна за волной под порывами ветра.
Конь Чжугэ Юэ медленно, но решительно сделал шаг вперед.
Го Хуай нервно преградил ему путь, торопливо сказав.
— Ван, осторожнее, вдруг это ловушка.
— Они посмели открыть передо мной ворота, неужели у меня не хватит смелости подойти?
Голос Чжугэ Юэ был очень тихим, не слишком воодушевляющим, но в одно мгновение боевой дух всех словно вспыхнул. Он высоко поднял голову и усмехнулся, указав ножнами меча, спокойно глядя на всех цинхайских воинов, и громко произнес.
— Кто осмелится пройти со мной?
— Я, ваш подчиненный, готов!
В тот же миг все цинхайские воины громко воскликнули, их голоса, подобно грому, заставили землю слегка задрожать.
Три тысячи цинхайских солдат последовали за Чжугэ Юэ, их кони мчались как ветер, направляясь к величественным городским воротам.
Тысяча чжан, пятьсот чжан, триста чжан, ближе, все ближе. Так близко, что можно было разглядеть черты лиц яньбэйских солдат, их копья и мечи, увидеть боевой дух и острый взгляд в их глазах. Однако никто не обнажил меч, никто не крикнул, они просто с шумом пронеслись через заставу Цанминшань, проскакали через ворота, которые должны были потребовать бесчисленных жертв, чтобы открыться.
За Цанминшань простиралось поле, тяжелые ворота медленно закрылись за ними после их прохода, черные боевые знамена развевались на высоких городских стенах, словно чьи-то глаза, провожая их вдаль.
Чжугэ Юэ молча посмотрел на них, затем развернул коня и сказал цинхайскому генералу Го Хуаю.
— Передай приказ Юэ Ци, пусть вернется с войсками.
Го Хуай слегка опешил. Чтобы поддержать эту операцию, генералы Юэ Ци и Хэ Сяо уже давно скрытно во главе тридцати тысяч смертников проникли в окрестности Чжэньхуана, ожидая изменений в ситуации здесь, чтобы немедленно атаковать Чжэньхуан, скоординироваться с силами Да Ся и отвлечь внимание Яньбэя. Теперь так легко приказать им вернуться, разве это не пустая трата предыдущих приготовлений?
Но он ничего не сказал, лишь быстро приказал подчиненным выполнить.
Облака впереди рассеялись, уже был виден Цинхай.
Как только врач удалился, вошел Чжугэ Юэ. Большой зал, отделанный красным лакированным деревом, был наполнен ароматом успокаивающих благовоний. Он взмахом руки отпустил служанок, подошел прямо к кровати и сел на край.
Она сильно похудела, почти изменилась до неузнаваемости, глаза и так были большими, а сейчас казались еще больше. В день его отъезда Лян Шаоцин пришел навестить ее и пошутил, что она похожа на большеглазую обезьянку из леса. Она рассердилась и швырнула в него подушкой, но даже не смогла удержать подушку.
Она спала, дыхание было ровным, только что выпила лекарство, и дышала уже спокойнее. Не знаю, была ли это игра воображения, но Чжугэ Юэ почувствовал, что после рук этого старого врача даже цвет ее лица стал выглядеть лучше.
Он пробивался сквозь битвы, буквально проложил дорогу кровью, всю дорогу горел нетерпением, не мог спать по ночам, но только сейчас все это превратилось в мгновенную радость и утешение в сердце.
Хорошо…
Он молча вздохнул в душе, признав страх, который в обычное время ни за что бы не признал.
Хорошо, что все обошлось.
В соседней колыбели вдруг раздался тихий звук. Он повернул голову и увидел маленького ребенка, лежащего на боку и смотрящего на него большими круглыми глазами.
Глаза ребенка были черными, как спелый виноград. Он был еще слишком мал, даже шея у него была мягкой, не мог держать голову. Но два маленьких кулачка были сильными, крепко сжатыми. Глядя на этого подозрительного типа, у кровати его матери, он нахмурил еще безбровый лобик и очень серьезно уставился на него.
Чжугэ Юэ смотрел в глаза своему сыну, и это чувство было немного странным. Не имея опыта, он даже не знал, какое выражение лица сделать. Он поднес палец к губам, показывая, чтобы тот вел себя тише и не будил мать.
Но ребенок явно не смог понять этот сложный жест. Возможно, он проголодался, и очень естественно поднес свою маленькую ножку ко рту, очень умело засунув ее.
Чжугэ Юэ нахмурился, думая, что это за привычка? Совсем негигиенично.
Его длинная рука протянулась, он вытащил ножку изо рта ребенка, а затем посмотрел на него предупреждающим взглядом.
Хотя младенец и мал, он остро чувствует отношение к себе. Поэтому в следующую секунду, что неудивительно, недовольный маленький наследник Цинхая открыл ротик и разразился оглушительным плачем.
В одно мгновение служанки, няньки, кормилицы, слуги и врачи появились из всех уголков зала, словно бобы. Даже крепко спящая Чу Цяо мгновенно проснулась и села.
— Что случилось?
— Маленький наследник пописал?
— Быстрее позовите врача.
— Младший ван, не плачь, посмотри, что это?
Толпа слуг довольно бесцеремонно вытеснила Чжугэ Юэ. Глаза ребенка обвели кругом людей и наконец остановились на лице матери. Он очень обиженно надул губки, протянул две пухлые ручки и заплакал, всхлипывая.
Чу Цяо взяла ребенка на руки, огляделась и только тогда заметила мужа после долгой разлуки. Но, она гневно нахмурила брови и сердито сказала.
— Ты обидел сына?
— Я? Нет.
Чжугэ Юэ решительно отрицал и хотел подойти. Но, словно в опровержение его слов, как только ребенок увидел, что он приближается, заплакал еще громче.
— И ты еще говоришь, что нет? — Чу Цяо уставилась на него. — Такой взрослый, а обижаешь ребенка.
Чжугэ Юэ чуть не лопнул от злости. Этот мальчишка точно его сын? Видя, как тот размазывает слезы и сопли по белоснежному воротнику Чу Цяо, он закипел от гнева. Что за дела? Он шел сквозь огонь и воду, преодолел тысячи ли, чтобы найти врача и лекарства для них с сыном, а они так с ним обращаются?
— Ваше Высочество, на вас слишком много пыли, врач сказал, чтобы вы сначала вышли.
Чжугэ Юэ сверкнул глазами, чуть не напугав служанку до обморока на месте. Но, не смотря на его гневные взгляды, он все же, с мрачным лицом, был выдворен из собственного дома старым врачом, сводившим с ним счеты.
Он был вне себя от ярости, как тут из-за дверей зала подбежал человек в белом халате и ученой шапочке. Сначала он очень серьезно поклонился, а затем сказал.
— Ваше Высочество, вы получили мое письмо? Вы согласны пожаловать мне брак?
Увидев его, Чжугэ Юэ еще больше рассердился, нахмурившись.
— Свадьба Мэн Фэн и генерала Хэ уже близко, не мешай больше.
— Как так можно? — Лян Шаоцин негодующе возразил. — Если говорить о времени, я познакомился с генералом Мэн Фэн раньше, если о знаниях, я полон учености и талантов, если о совместимости, мы, один гражданский, другой военный, два меча соединяются, если…
— Люди, утащите этого сумасшедшего.
Два здоровенных парня тут же подошли. Талантливый и мягкий ученый изо всех сил ухватился за дверь, истошно крича.
— Ваше Высочество, нельзя переходить мост и ломать его! Вспомни, Сяо Цяо была влюблена в меня, это я, благородный, уступил поле битвы любви, дав вам шанс. Ай, Ваше Высочество, вы, достойный правитель государства, как можете бросать в меня бананами? Так не подобает вести себя, как можно… ай…
— Ай, маленький наследник пописал!
— Быстрее принесите пеленки, кормилица иди сюда, маленький наследник, наверное, проголодался.
Внутри и снаружи зала царил хаос, слуги сновали туда-сюда, все были заняты, никто не смотрел на него.
Вернувшийся с победой ван Цинхая был очень расстроен. Он сидел с мрачным лицом, чувствуя, что все это слишком далеко от его ожиданий.
Должно было быть так, почтительный сын, нежная жена, преданные подчиненные, все они должны были смотреть на него, сидящего на коне, со слезами на глазах, громко восхваляя его подвиги.
А не так, как сейчас, сын только и знает, что реветь и грызть ноги, жена целиком и полностью поглощена ребенком, подчиненные тоже не радуют, ревут и пытаются отбить чужую невесту.
Он вздохнул и продолжил сидеть в расстроенных чувствах.
— Сестра Мэй Сян, маленькому принцу надеть это сапфирово-синее или это песочное?
— Госпожа, Младший ван срыгнул молоко, может, он съел слишком много?
— Ай, Ваше Высочество, вы не могли бы встать? Вы сидите на игрушке маленького принца.
У каждого есть своя уязвимая чешуя, для одних, это золото и серебро, для других — власть, а для него — двое…
—
- «Ни линь» (逆鳞)— дословно «чешуя, растущая в обратную сторону». В древнекитайской культуре, особенно в легендах о драконах, у дракона под горлом есть участок чешуи, растущей в обратном направлении. Считается, что прикосновение к ней вызывает ярость дракона. Это выражение метафорически означает «уязвимое место», «больное место» или запретную тему, затрагивание которой вызывает крайне негативную реакцию. ↩︎
- «Волчьи клинки» (狼刀) — вероятно, тип изогнутого сабельного оружия, ассоциирующегося с кочевниками или воинами степей. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
