На самом деле, поначалу Цзян Фэйянь помогала Цзу Е из чувств — она любила его, а также чтобы отплатить за доброту: Цзу Е дважды спасал ей жизнь. Лишь когда Седьмой Батоу Ван Цзясянь рассказал ей, что Цянь Юэлинь и другие собираются захватить её территорию и поделить между собой сестёр из её общины, она поняла, что на этот раз помогает и самой себе.
В Цзян Фэйянь всегда была некая притягательность, заставлявшая сердца всех мужчин трепетать. Её холодный взгляд не только не создавал дистанции, но, напротив, пробуждал в мужчинах страстное желание растопить этот лёд.
Люди в преступном мире знали о «Цветке Южного Юэ»: в те годы им была Цяо Умэй, а после её смерти — Цзян Фэйянь. В свете в шутку говорили: «Вслед за У-нян пришла Янь-цзецзе; нян превосходит цзецзе лицом на три доли красоты, а цзецзе краше нян своим благоуханием». Смысл был в том, что по красоте Цяо Умэй всё же была чуть выше, но у Цзян Фэйянь имелось достоинство, с которым не могла сравниться ни одна женщина: она обладала природным ароматом тела. Даже если она не пользовалась косметикой, стоило ей пройти мимо, как за ней тянулся шлейф тонкого благоухания.
По правде говоря, и Цяо Умэй, и Цзян Фэйянь были первейшими красавицами, настоящими жемчужинами. Сама специфика женщин А-Бао определяла, что их предводительница обязана быть красивой: ведь нужно было строить игру, налаживать связи и использовать женские чары, а кривым дыням да треснутым финикам на этой сцене делать было нечего.
Когда погибла Цяо Умэй, сотни бандитов из местных банд окружили общину. Тогда Цзу Е применил тактику «осады Вэй, чтобы спасти Чжао», ловко разрешив кризис, и Цзян Фэйянь влюбилась в него с первого взгляда. Однако Цзу Е так и не ответил на её чувства, всегда держась с ней подчёркнуто вежливо. В то время Цзян Фэйянь был тридцать один год, а Цзу Е — тридцать. В течение десяти с лишним лет Цзян Фэйянь преданно любила его, но Цзу Е всегда держался на расстоянии.
Всё это мне по секрету рассказал Второй Батоу, когда мы выпивали. Позже и Седьмой Батоу подтвердил его слова.
Цзян Фэйянь установила в своей общине правило: женщинам А-Бао категорически запрещалось выходить замуж. Второй Батоу называл это извращением. После образования Нового Китая, когда мы, батоу, вышли из тюрьмы, я снова разговорился об этом с Седьмым Батоу. Тот сказал:
— Запрет на замужество был для А-Бао, ради интересов общины. Но ведь люди — не сухие деревья, как же им не иметь чувств? Она… Цзу Е столько лет, но Цзу Е не принимал её, она-то и есть самая несчастная.
Судьба женщин А-Бао и впрямь печальна, особенно их предводительниц. Не смотрите на то, что внешне они все в золоте и серебре, в роскоши и изяществе — всё это куплено ценой собственного тела и ума. Цзян Фэйянь отдала молодость школе Цзянсян, двадцать лет возглавляла «Юэхайтан». Со стороны казалось, что она живёт в блеске и славе, но на самом деле она глотала слёзы в одиночестве. О горечи, что была у неё на душе, знала лишь она сама.
Два месяца спустя она помогла Цзу Е сокрушить Цинь Байчуаня, а затем высказала Цзу Е всё, что было у неё на сердце. Цзу Е слушал её, и слёзы омрачили его взор. Выговорившись, она ушла — ушла навсегда. Она покинула материк, оставив «Юэхайтан», ради которого трудилась десятилетиями. Весной 1987 года она скончалась на Тайване от болезни.
Притворный шаг в ловушку: путь в Сычуань
Поскольку Цзу Е заблокировал все новости и рассылал ложные письма, Цинь Байчуань оставался в полном неведении.
Спустя полмесяца Цинь Байчуань прислал гонца с письмом, приглашая Цзу Е в Сычуань для участия в деле. Цзу Е, разумеется, согласился. Он поручил Первому Батоу, Второму Батоу и Четвёртому Батоу присматривать за домом, а с собой взял лишь одного человека — меня. Это было последнее испытание моей смелости, устроенное Цзу Е. С тех пор как я стал следовать за ним, он поочерёдно проверял моё терпение, похоть, алчность, доброту и храбрость. Вероятно, человек не жадный, не падкий на женщин и отважный и был тем, кому он мог в итоге доверить свои дела.
Замыслы Цзу Е всегда было невозможно разгадать. По дороге на запад, в Сычуань, Цзу Е сказал мне:
— Датоу, в этот раз мы идём либо к победе, либо к смерти.
Я спросил Цзу Е:
— Почему вы не взяли с собой побольше братьев?
Цзу Е ответил:
— Чем меньше людей, тем безопаснее.
Я не понимал, как это — чем меньше, тем безопаснее, и замолчал.
Цзу Е взглянул на меня и спросил:
— Испугался?
Я ответил:
— Да нет, не испугался, просто на душе неспокойно.
Цзу Е усмехнулся:
— Датоу, ты уже столько времени со мной, не жалеешь?
У меня перехватило дыхание, и я сказал:
— Цзу Е, я не жалею. За всё это время ваша доброта ко мне была огромна, как гора. Это я во всём виноват, не оправдал надежд: столько времени в общине, а всё никак не могу разделить с вами тяготы и заботы.
Цзу Е посмотрел на меня, вздохнул и произнёс:
— Это мне должно быть совестно. Я часто думаю о том, что раньше в чайной тебе жилось неплохо. Пусть бедно, зато спокойно. А с тех пор как ты последовал за мной, тебе приходится жить в вечном страхе. Я и сам не знаю, куда приведу тебя. Часто гадаю: если бы я занимался другим делом, а ты был со мной, то как хорошо бы всё сложилось.
Глядя на его седеющие виски, я почувствовал, как к горлу подкатил комок:
— Цзу Е, это, верно, и называется судьбой.
Цзу Е на мгновение задумался и спросил:
— Датоу, если бы у тебя была возможность уехать, куда бы ты отправился?
Я вздрогнул от неожиданности:
— Уехать? Куда?
Цзу Е глубоко вздохнул:
— В Гонконг, на Тайвань, в Наньян — куда угодно. Сейчас многие братья уезжают. Устроившись на новом месте, они присылают письма, зовут меня, но я не могу уехать, мои дела ещё не закончены… — Тут Цзу Е на мгновение замолчал. — Если появится возможность… если настанет день, когда я соберусь уходить, ты пойдёшь со мной?
Услышав это, я едва не расплакался. Дело было не в том, хочу я или нет, а в том, что Цзу Е не бросал меня. Все знали, что бежать за границу — дело непростое. Таким, как я, без денег и талантов, без связей на той стороне, было бы крайне трудно выжить.
Я знал, что на душе у Цзу Е тяжело и горько. После прибытия в Южное Юэ дела шли плохо из-за непривычного климата и условий. Погиб мастер «руки ветра», погиб Третий Батоу, погибли десятки братьев из общины. А теперь мы ехали на запад, в Сычуань, на битву с Цинь Байчуанем, и исход был неясен… В те неспокойные времена, полные смуты и неопределённости, Цзу Е впервые проявил свои колебания.
Собственно, то время было периодом величайших сомнений для всего Китая. Уехать или остаться — этот вопрос стал мучительной дилеммой для многих. После того как Народно-освободительная армия сметающим всё на своём пути потоком форсировала Янцзы, стало ясно, что дело Лао Цзяна проиграно. Под влиянием враждебной пропаганды Гоминьдана многие поддались колебаниям. В 1949 году, в период образования Нового Китая, миллионы людей, забрав семьи, пустились в бега.
Среди них были разбитые остатки войск Цзян Цзеши, богатые купцы, главари банд, юго-западные бандиты и часть простых людей, не понимавших истинного положения дел. Бежали в основном на Тайвань, в Гонконг, в Наньян и по всему миру.
Особенно хорошо всё понимали главари преступного мира: приходят коммунисты, которые сражаются за народ, а значит, времена, когда можно было безнаказанно тиранить простых людей, ушли безвозвратно.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
