Чэнь-сы-е хранил молчание.
Чэнь Яньюнь, заложив руки за спину, подошёл к нему. Поскольку Чэнь-сы-е проигнорировал его слова, Чэнь Яньюнь в порыве гнева смахнул вещи с его письменного стола и порезал руку о скол на бишани. Порез оказался довольно глубоким, и кровь начала медленно сочиться наружу.
Цзянь Янь, увидев это, не осмелился ничего сказать и тем более не посмел предложить что-то, чтобы остановить кровотечение.
Он лишь смотрел, как капли крови с руки Чэнь-сань-е падали на пол.
— Ты знаешь, как эта вещь была обнаружена? — заговорил Чэнь Яньюнь. — Мать больна, неужели ты не хочешь навестить её?
— Я и так в таком положении, какая разница, увижу я её или нет, — Чэнь-сы-е нетерпеливо поднял голову. — Что ещё ты хочешь сказать?
Чэнь Яньюнь усмехнулся.
— Лао-сы, когда ты подарил мне эти чётки, я всё ещё верил в твою братскую преданность. Подумав, что раз их освятил наставник Цзяньмин, я передарил их матери, — он вздохнул. — Но я и представить не мог, что это едва не будет стоить матери жизни! Раз ты приготовил это для меня, значит, всё было тщательно рассчитано. Организм матери слишком слаб, чтобы выдержать воздействие этого яда. Если бы это был я, то, вероятно, продержался бы пять или шесть лет без проблем. Не так ли?
Чэнь-сы-е замер.
— Ты… передарил их матери?
Он зажмурился:
— А я-то гадал, почему болезнь матери так странно протекает… Видно, такова твоя удача, Чэнь-сань-е! Даже мать может пострадать вместо тебя.
Чэнь Яньюнь долго хранил молчание, а затем тихо спросил:
— Значит, вот что ты об этом думаешь?
Чэнь-сы-е холодно ответил:
— Я не собирался причинять ей вред, в конце концов, я тоже её ребёнок. Только вырастив собственных детей, познаёшь доброту родителей.
Хоть я и был недоволен ею, у меня и в мыслях не было такого… Разве в этом нет и твоей вины? Если бы ты не отдал эти чётки матери…
Он не успел договорить — Чэнь-сань-е замахнулся и отвесил ему пощёчину.
Удар был настолько звонким, что половина лица Чэнь-сы-е онемела.
Почувствовав во рту вкус крови, Чэнь-сы-е ледяным и яростным взглядом уставился на Чэнь Яньюня. В его душе бушевали унижение, гнев и обида.
— По какому праву ты бьёшь меня! — понизив голос и тяжело дыша, выкрикнул он. — Ты принимаешь меня за своего слугу или сына? Ты — хозяин в этом доме, но разве я — нет? С чего ты взял, что можешь меня поучать?
— Старший брат заменяет отца, и я проучу тебя вместо него, — холодно произнёс Чэнь Яньюнь. — Тем более что ты ведёшь себя хуже скотины…
Чэнь-сы-е поднялся и медленно рассмеялся.
Он коснулся щеки и обнаружил на пальцах кровь.
— Ты ведь хочешь знать, чья это была затея? Что ж, я скажу тебе: это идея Чжан-дажэня. На самом деле, сань-гэ, тебе не стоило так злиться. Ты годами занимался боевыми искусствами, этот медленный яд не убил бы тебя. Чжан-дажэнь не хотел твоей смерти, да и у меня бы сердце не выдержало видеть, как ты умираешь… Видишь, Чжан-дажэнь всё предусмотрел?
— На самом деле, когда ты только вошёл в Императорский кабинет, Чжан-дажэнь уже хотел подавить тебя. Чжан Цзюлянь захватил пост первого министра, отобрав его у Цзэн Аньхуэя, и больше всего на свете он боится подобного! Он обещал мне должность… Конечно, я понимаю, что Чжан Цзюлянь просто использует меня и не факт, что выполнит обещания. Но пусть даже это использование! Мне уже всё равно, — Чэнь-сы-е спросил в ответ: — Сань-гэ, когда ты преграждал мне путь к карьере, думал ли ты, что настанет такой день? Думал ли ты, что брат, которого ты презираешь, однажды сможет погубить тебя?
— Я действительно этого не ожидал, — Чэнь Яньюнь тоже улыбнулся. — Будем считать, что ты победил. Но знаешь ли ты, какова цена этой победы?
— Я знаю, что после твоего разоблачения меня не ждёт ничего хорошего. Сань-гэ, если хочешь убить — убивай, — Чэнь-сы-е внезапно стал откровенен; победитель становится правителем, а проигравший — разбойником, и он ничуть не дорожил своей жизнью. — Убей меня, и всё закончится. А когда пойдёт слух, что ты убил собственного брата, кто ещё осмелится перечить тебе?
— Я не стану убивать тебя, — Чэнь Яньюнь поднял глаза на Чэнь-сы-е. — Однако отныне ты и шагу не сделаешь из этой комнаты до конца своих дней!
Он не собирался его убивать. На свете было слишком много вещей, которые причиняли больше страданий, чем смерть. Чэнь Яньвэнь ничего в этой жизни не изведал, а уже смеет заявлять, что хочет умереть? Чэнь Яньюнь полжизни трудился, защищая всю их огромную семью, и что же за брат стоит перед ним теперь?
Ему кажется, что всё в мире просто, и он вечно всем недоволен. Он и не подозревает, что без защиты старшего брата он, Чэнь Яньвэнь, — пустое место!
Что ж, пусть теперь попробует вкус такой жизни.
Чэнь Яньюнь взял у Цзянь Яня платок, чтобы вытереть кровь с руки, и распорядился:
— Впредь никто не должен прислуживать Чэнь-сы-е. Еду приносите трижды в день. Заприте его здесь, пусть не делает ни шагу наружу. И никому не позволяйте навещать его без моего личного согласия.
Это фактически означало домашний арест.
Чэнь-сы-е широко раскрыл глаза, но Чэнь-сань-е больше не желал на него смотреть, считая это излишним.
Он вышел из кабинета. В ту же секунду вошли охранники и начали выносить фарфор, металлические изделия — всё, чем можно было причинить себе вред. От сокровищ тоже ничего не осталось, и кабинет мгновенно опустел. Остались только кровать-кан и длинный столик.
Цзянь Янь лично внёс статуэтку Будды из сандалового дерева и поставил её на столик. Улыбнувшись, он сложил руки в приветствии:
— Сань-е сказал, что если вам будет нечем заняться, то побольше читайте сутры и молитесь Будде, чтобы скоротать время!
Чэнь-сы-е лишь холодно на него посмотрел.
Сказав это, Цзянь Янь вышел, и дверь со скрипом закрылась.
Двор, где жил Чэнь-сы-е, соединялся с двором Ван-ши узким проходом, по которому обычно часто ходили слуги.
Слуг из двора быстро выдворили, а проход взяли под охрану. Обитатели дома вскоре заметили неладное, но к тому моменту пройти туда было уже невозможно.
Ван-ши пошла рассказать об этом Чэнь-лаофужэнь, но та поначалу не придала этому значения, зная о разладе между братьями. Она лишь велела Ван-ши присматривать за Чэнь-сы-е и не вмешиваться в мелкие ссоры. Вернувшись, Ван-ши увидела, что охрана настолько строга, что не пропускает даже её! Терзаемая тревогой, она постояла немного, комкая в руках платок, и, осознав серьёзность ситуации, снова побежала к Чэнь-лаофужэнь.
Только тогда Чэнь-лаофужэнь поняла, что дело приняло скверный оборот. Поначалу она думала, что это просто размолвка… но теперь его заперли под арест! Она знаком велела Цинь-фужэнь помочь ей сесть и, протянув руку, прохрипела:
— Скорее… позовите лао-саня!
От волнения у неё начался сильный кашель.
Чэнь-сань-е едва успел отдать распоряжения касательно Чэнь-сы-е в переднем дворе, как за ним прислали от Чэнь-лаофужэнь.
Он наскоро перевязал рану на руке платком и поспешил к матери.
Если Чэнь-лаофужэнь узнает, что сын пытался погубить её, это разобьёт ей сердце. Она и так была слаба, и если бы она разгневалась или расстроилась, последствия могли быть непоправимыми! Чэнь-сань-е хотел подождать, пока ей станет лучше, прежде чем всё рассказать. Но раз Чэнь-лаофужэнь вызвала его, значит, кто-то уже донёс ей вести.
Сначала он переговорит с а-нян, она должна его понять.
Когда Чэнь-сань-е прибыл в Баньчжупань [«У половины бамбука»], Чэнь-лаофужэнь полулежала в постели, а служанка кормила её отваром из груши с леденцовым сахаром.
Он сел рядом с ней, взял чашу из рук девушки и велел ей удалиться.
Чэнь-лаофужэнь пила отвар ложку за ложкой, сладость сахара казалась почти приторной. Когда в чаше осталась половина, она покачала головой, показывая, что больше не хочет.
Чэнь-сань-е поднялся и поправил ей одеяло:
— Если вы устали, то поспите, а я побуду здесь с вами.
Чэнь-лаофужэнь кивнула, но отдыхать не спешила. Она схватила Чэнь-сань-е за рукав и спросила:
— Лао-сань, скажи мне честно… что ты намерен сделать с Яньвэнем?
Чэнь-сань-е немного помолчал, а затем произнёс:
— Я всё расскажу вам, когда вы поправитесь. Сейчас его дела не так важны.
Чэнь-лаофужэнь горько усмехнулась.
— Лао-сань, с самого детства я видела, что ты человек волевой. Ты всегда знал, чего хочешь и как этого добиться, у тебя свои правила и твёрдые принципы, и ты никогда не менял своего решения из-за чужих уговоров. Я считала, что это хорошо, и никогда не вмешивалась в твои дела…
Она закрыла глаза и тяжело вздохнула:
— Но почему же ты… применяешь это против собственного брата! Даже если Яньвэнь виноват, если он вступил в сговор с Силицзянь ради наживы, то лишения его прав управления домом вполне достаточно. Зачем же запирать его под арест!
Улыбка постепенно исчезла с лица Чэнь-сань-е.
— Я чувствую свою вину перед лао-сы… — Чэнь-лаофужэнь почувствовала, как сладость отвара сменилась горечью. — Ты и твой эр-гэ — достойные люди. А этот ребёнок с детства был со сложным характером, это я не нашла правильных методов воспитания… Но он всё же твой брат! Даже если он в чём-то виноват перед тобой, неужели ты ни в чём не виноват перед ним? Или я перед ним? Наша семья Чэнь — одно целое, и если мы хотим процветания рода, то должны действовать едиными сердцами и совместными усилиями… У матери нет права поучать тебя, но я не могу не сказать этих слов.
Чэнь Яньюнь стоял прямо, глядя на поразительно бледное лицо Чэнь-лаофужэнь. Он не проронил ни слова и не стал оправдываться.
Чэнь-лаофужэнь продолжала держать его за руку, её голос звучал глухо:
— Пощади его! Ведь Яньвэнь — твой брат…
Чэнь Яньюнь почувствовал, как его тело словно окостенело.
Он тихо спросил:
— Неужели мама считает меня настолько холодным и бессердечным человеком, который не пощадит даже родного? Или же человеком непостоянным, который то милует, то внезапно начинает терзать других? — Он усмехнулся. — Неужели именно таким я выгляжу в ваших глазах?
Чэнь-лаофужэнь не до конца поняла его слова.
Она вспомнила о деле Чэнь-сы-е только после того, как пришла Ван-ши. Она и подумать не могла, что у Чэнь-сань-е припасено нечто подобное!
Судя по его тону, неужели в этом деле была скрытая подоплёка?
— Я не… Лао-сань, что именно ты хочешь сказать?
Но Чэнь-сань-е не стал продолжать.
— Что касается лао-сы, я ни за что не выпущу его оттуда, — отрезал Чэнь-сань-е. — Я навещу вас завтра, а когда вы окрепнете, тоже сможете повидаться с ним. Несмотря на арест, он не будет обделён ни едой, ни питьём. Не беспокойтесь о нём и не пытайтесь меня переубедить. Раз сейчас я чжужэнь семьи Чэнь, значит, все должны подчиняться моей воле.
Чэнь-лаофужэнь лишь молча смотрела, как сын уходит.
Она больше не посмела произнести ни слова из того, что собиралась сказать. В её душе зародилось смутное понимание: Чэнь Яньвэнь, должно быть, совершил что-то действительно ужасное, раз это так разгневало лао-саня.
Раз лао-сань не хочет ей рассказывать, значит, у него есть на то причины.
Но что же натворил лао-сы?
Чэнь-лаофужэнь начала раскаиваться. Ей не следовало говорить сыну такие слова, не разобравшись в сути дела. Если она действительно несправедливо обвинила его, насколько больно ему сейчас?
Гу Цзиньчао играла с Чансо, обучая его говорить. Чансо сидел у неё на коленях, перебирая пухлыми пальчиками и лепеча что-то невнятное. Вскоре он устал, Гу Цзиньчао напоила его половиной чаши бараньего молока и, похлопывая по спине, убаюкала.
Поцеловав его в розовую щёчку, она отнесла его обратно в тёплую комнату. Пожилая прислуга уже разожгла жаровню, а кормилица осталась присматривать за его сном.
Выйдя, Гу Цзиньчао увидела, что Чэнь-сань-е уже вернулся.
Он выглядел изнурённым. Прислонившись к подушке, он сидел с закрытыми глазами. Снятый плащ лежал рядом. Он отослал всех служанок, и в комнате не было ни души. Лишь угли в жаровне светились ярко-красным светом.
Гу Цзиньчао уже слышала о переполохе в четвёртой ветви. Подойдя к нему, она не успела и слова вымолвить, как заметила на его руке платок, пропитанный тёмным пятном крови.
— Как вы поранились! — Гу Цзиньчао поспешно присела рядом с ним, взяла его руку и развязала платок. Порез был глубоким! И рана даже не была обработана! Края кожи уже начали белеть.
Гу Цзиньчао громко позвала Цайфу, велев принести бинты и мазь для ран.
Он молча смотрел на неё. Гу Цзиньчао с тревогой и упрёком произнесла:
— Вы правда считаете, что раз вы крепки телом, то можно так разбрасываться кровью! Позволили ей просто течь… А если рана загноится?
— Не зови никого, — негромко сказал Чэнь-сань-е и другой, неповреждённой рукой взял её за лицо, заставляя посмотреть на него.
Гу Цзиньчао почувствовала, что его взгляд слишком глубок — в нём можно было утонуть.
С ним явно было что-то не так. Ей казалось, что за привычным спокойствием скрывается глубокая печаль.
Но взор его оставался безмятежным и нежным.
Он поцеловал её в ложбинку между бровей:
— Я хочу просто побыть с тобой. Гу Цзиньчао… — Он назвал её по полному имени, медленно и очень торжественно.
Гу Цзиньчао не понимала, почему он вдруг так к ней обратился, и подумала о деле Чэнь-сы-е. Она лишь улыбнулась, собираясь утешить его, но он накрыл её губы поцелуем. Всё происходило медленно, но его руки обнимали её так крепко, что не давали вырваться, и она обняла его в ответ.
Она не знала, почему так чувствует, но была уверена: на сердце у Чэнь-сань-е очень тяжело.
Она понимала его.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
