Прошло много лет, и если рассказывать подробно, то история выйдет долгой.
Тао-момо начала с того дня, когда Цзинь-инян вошла в дом. Она и еще несколько пожилых служанок с самого начала были приставлены служить в Даньюэсюань, и то, как жилось Цзинь-инян в семье Се, навсегда врезалось им в память. Цзинь-инян была красавицей с типичной южной внешностью, алое лицо, изящные кости и облик, исполненный чистоты. Кто в подлунном мире не любит красавиц? Лаое Се Шу хоть и был военным чином, но усердно учился, и в написании текстов не уступал книжникам. Что же до Цзинь-инян, то она, хотя и происходила из незнатной семьи, знала грамоту и обладала прекрасным почерком, чем особенно заслужила любовь лаое.
У каждой любви бывает хорошее начало. В первые два года после ее прихода в усадьбу они двое целыми днями были неразлучны, словно форма и тень, и о тех тонких чувствах можно было говорить бесконечно. Однако тому, кто забрал себе все изящество и любовь, не миновать чужой зависти. В то время у лаое уже были одна супруга и две инян, и все они уже растили сыновей и дочерей. Цзинь-инян была одинока в этом глубоком поместье, и там, до чего не дотягивалась забота лаое, она претерпела немало немых обид.
— Смириться с потерями, это одно, если бы лаое был постоянен в чувствах, это приносило бы хоть какое-то утешение. В ту пору лаое еще не занимал пост в Цзяньнаньдао, а служил бинмаши в Шэнчжоу. Подчиненные, желая выслужиться перед ним, прислали Ся-инян, искусную в пении и танцах, и Цзинь-инян постепенно оказалась в запустении, — Тао-момо то и дело качала головой и вздыхала. — Люди говорят, что в богатых домах борьба жен и инян за благосклонность мужа может стоить жизни, и верно, тень появилась сразу, как только поставили шест, внезапно поднялся злой ветер. Вскоре после того, как Ся-инян стала прислуживать лаое, она понесла и родила Сань-гунян. Но после месяца восстановления она каждый день жаловалась на боли в животе и не прошло и полугода, как внезапно умерла. Позже в отваре, который постоянно пила Ся-инян, нашли следы сямасянь1. Лаое начал допрос, и по крошечным паутинкам и следам копыт подозрение пало на инян. К тому же одна девчонка-служанка указала на нее, заявив, будто инян под предлогом того, что ей нужно вывести лишнюю воду и снять отеки, велела купить это снадобье. Инян не смогла оправдаться, даже имея сотню ртов, и в итоге ее выставили из семьи Се.
Цинъюань сидела и молча слушала, а ее руки и ноги становились ледяными.
— Зачем моей матери было губить Ся-инян? Неужели только ради того, чтобы бороться за милость?
Тао-момо ответила.
— Так говорят в народе, ведь тайтай и инян в поместье, разве не живут они все ради лаое? Подумай, Сы-гунян, с такой небесной красотой, как у инян, разве не настал бы день, когда она снова поднялась бы с Восточной горы? Скажу грубо, женщина, которая не рожала, все же отличается от той, что подарила дитя. У Лаое не было недостатка в потомстве, и в конце концов он все равно пришел бы в Даньюэсюань.
— Раз так, то тем более нет смысла убивать Ся-инян, — Цинъюань на мгновение замолчала, а затем произнесла. — Самых любимых, одну убили, другую выгнали. Теперь и шип в глазу, и колючка в плоти вырваны, в мире воцарился покой. Действительно прекрасный план, одним камнем убить двух птиц.
Тао-момо беспомощно улыбнулась. В большом поместье повсюду ловушки, тех, чьи корни крепки, не извести, а двух новичков без опоры, разве не легко их смять и растереть?
На душе у Цинъюань было неспокойно, она крепко сжала в пальцах платок, так что костяшки побелели. Она не могла вообразить, что приговор ее матери тогда вынесли так поспешно. Лишь на основании остатков трав в горшке Ся-инян и слов одной девчонки ее мать превратили в ядовитую женщину-убийцу и без лишних слов выгнали из семьи Се. Если бы ее мать сама не знала, что беременна, у Цинъюань, вероятно, не было бы шанса появиться на свет.
Она чувствовала, как ее затягивает в этот водоворот, и, стиснув зубы, сказала.
— Если она убила человека, то должна была заплатить жизнью. Почему ее просто выставили из дома? Это не имеет смысла.
Тао-момо ответила.
— Полагаю, это было сделано ради сохранения доброго имени. Семья Се из поколения в поколение носила чиновничьи шпильки и кисти, и если бы об этом донесли властям, подняли бы шум до самых звезд, а лицо лаое было бы опозорено. Поэтому всем сказали, что Ся-инян по ошибке приняла не то лекарство и умерла, но разве закроешь бесчисленные уста? Пересуды и толки не прекращались. Лаое изначально хотел повесить Цзинь-инян, но фужэнь замолвила за нее словечко, и только тогда инян сохранила жизнь.
Цинъюань глубоко вздохнула. Только сейчас она поняла, что самой умной была Ху-фужэнь. В душе Се Шу все еще теплились чувства к ее матери, и если бы он убил ее в порыве гнева, то, успокоившись, неминуемо начал бы раскаиваться. Когда человек раскаивается, в нем рождается обида, и те, кто был рядом и не остановил его, обязательно вызвали бы его ненависть. Ху-фужэнь отчетливо это понимала, а потому предпочла притвориться добрым человеком, чтобы заслужить себе имя добродетельной жены. В любом случае, раз человека выгнали, вернуться назад невозможно, лаотайтай этого не позволит.
Значит, быть чьей-то инян, это дело, от которого зависит жизнь и смерть. Неудивительно, что все стремятся стать чжэнтоу-фужэнь2. Раз, будучи инян, невозможно вечно купаться в милости, лучше занять надежное место и подавлять тех, кто придет позже.
Цинъюань разжала руки. Прохладный ветерок проникал сквозь щели бамбуковых занавесок, и мысли в голове постепенно прояснялись. Она собралась с духом и спросила.
— Та девчонка, что указала на мою мать, где она сейчас?
Тао-момо ответила.
— После того как инян выгнали, ворота Даньюэсюань запечатали, а слуг перераспределили по другим местам. Куда именно она попала, я сказать не могу.
Баосянь, слушавшая в стороне, заметила решимость на лице Сы-гунян и тихо посоветовала.
— Лучше оставить это, ведь прошло столько лет. Если бы ту девчонку действительно кто-то подговорил оклеветать инян, то после случившегося ее, скорее всего, либо убили, либо продали куда-нибудь очень далеко. Разве могла она остаться в Хэнтане?
На сердце у Цинъюань было тяжело. Она встала и начала потерянно ходить по комнате, шепча.
— Я просто хочу знать, кто стоял за этим и обрек мою мать на все эти годы несправедливых обвинений.
Две жизни, одна за другой, оборвались по воле того человека, и до сих пор ей приходится нести на себе чужое преступление, навязанное ее матери, и жить с грузом на душе. Если вдуматься, это действительно невыносимо.
Тао-момо немного подумала и сказала.
— Сы-гунян, не волнуйся, дай мне время подумать. Я в этом поместье больше тридцати лет, знаю немало людей. Расспрошу повсюду, авось и появятся какие-нибудь вести, — сказав это, она запнулась и, заглянув ей в лицо, добавила. — Но, я должна тебя предостеречь. В жизни бывает много великих бурь, и, хотя, это дело давно минувших лет ранит глубоко, тебе следует больше беречь себя. Даже если мы узнаем, кто это был, что это изменит? Сыновья и дочери фужэнь и двух других инян уже выросли, и лаое ради детей не станет ворошить прошлое.
Цинъюань кивнула.
— Я понимаю, момо, не беспокойся.
Она лишь хотела узнать, кто этот человек, а как поступить дальше, решит она сама.
Тао-момо присела в поклоне и медленно вышла. Баосянь, видя, что Сы-гунян застыла у окна, негромко позвала.
— Сы-гунян, ты сегодня рано встала, сейчас важных дел нет, вздремни хоть полчаса.
Она не ответила, продолжая стоять в оцепенении. Небо снаружи очистилось, ветер разогнал утренний туман. Она долго смотрела вдаль, пока наконец не отвела взгляд и не обернулась.
— Пришло время заваривать лекарство для лаотайтай.
Она вышла из Даньюэсюань и направилась в переход за садом Хуэйфанъюань. Баосянь последовала за ней, не понимая, почему Сы-гунян тратит столько сил, если лаотайтай все равно не ценит ее заботы.
Маленькая служанка, приставленная следить за огнем, увидев, что Сы-гунян снова пришла, подняла веер из пальмовых листьев и присела в поклоне. Она только хотела предложить Сы-гунян отдохнуть, но услышала.
— Я сама заварю лекарство. Когда закончу, отнесешь его Юэцзянь, чтобы она подала его лаотайтай.
Девчушка не сразу ответила «да», про себя удивляясь. В поместье столько господ и барышень, но обычно они не то что не проявляют сыновнего почтения, но даже вида не подают. Никто не похож на Сы-гунян, которая не ищет заслуг, а просто молча сидит здесь у огня, добавляя травы.
Однако эта скучная работа благодаря присутствию красавицы наполнилась благоуханием, заглушившим горечь лекарств. Девчушка смотрела, как она неспешно управляется с делами, как поворачивает запястье, обмахивая веером, как наклоняется, поправляя угли, все в ней было живым и естественным. У ребенка не было лукавых мыслей, и она лишь втайне вздыхала о том, что в будущем Сы-гунян обязательно должен достаться в мужья человек, подобный небожителю. В этом мире среди мужей чистых мало, а мутных много, у того человека должно быть кристальное сердце, чтобы его не отпугнула дурная слава Цзинь-инян.
Уголь в печи с легким треском лопнул, и во все стороны разлетелись несколько снопов голубых искр. Цинъюань, обернув руку тканью, приоткрыла крышку и заглянула внутрь. Сквозь бурлящий отвар уже виднелся осадок на дне, и она сняла горшок, поставив его на стоящий рядом синий кирпич.
Пока она переливала лекарство в чашу, подошла Юэцюань и с улыбкой сказала.
— Сы-гунян, зачем ты трудишься сама? Для этого есть эти девчонки, иначе они совсем разленятся.
Маленькая служанка обиженно пробормотала.
— Я тоже говорила Сы-гунян, чтобы она не утруждалась…
Юэцюань бросила на нее взгляд, и девчушка тут же замолчала, отступив в сторону.
Старшая служанка лаотайтай все же обладала немалой властью. Цинъюань наполнила чашу, накрыла ее крышкой и улыбнулась.
— Все равно я свободна, а если найти себе дело, то не будешь лениться. Лекарство готово, прошу тебя, сестрица, отнеси его бабушке.
Юэцюань замялась.
— Почему бы тебе самой не отнести?
Цинъюань продолжала улыбаться.
— Бабушка думает так же, как и ты, она предпочла бы, чтобы я тратила время на чтение книг и упражнения в письме…
Не успела она договорить, как из галереи послышался голос. Ленивым и злобным тоном кто-то протянул.
— Юэцюань-цзецзе, тебе все же стоит быть осторожнее. Не ровен час, кто-то подмешал в лекарство что-то лишнее, и, если с лаотайтай что-то случится, тебе не удастся избежать ответственности.
Цинъюань обернулась и увидела Цинжу и Цинжун. Цинжу держала в руках свиток бумаги, вероятно, закончила переписывать в наказание «Наставления для внутреннего двора» и несла отчет лаотайтай. Цинжун, сопровождавшая ее, при каждой встрече смотрела на Цинъюань так, словно видела перед собой убийцу собственной матери, и в ее глазах горела жажда мести.
Если бы Цинъюань не слышала рассказ Тао-момо, она бы не знала, что произошло четырнадцать лет назад. Колючие слова Цинжун вызвали бы у нее лишь горечь, и она, возможно, обиделась бы или стала спорить. Теперь же, зная подоплеку, она оставалась спокойной, лишь в самой глубине сердца ощущала затаенную боль, которую невозможно было затронуть, оставалось только терпеть.
Она слегка поклонилась.
Цинжун была куда резче Цинжу. Она не щадила чувств, считая себя жертвой, а Цинъюань в ее глазах была преступницей, которую следовало втоптать в грязь. Она свысока взглянула на Цинъюань и холодно усмехнулась.
— Не смею. Перед таким выдающимся человеком, как ты, кто осмелится называться твоей цзецзе? Раньше бабушка и тайтай советовались, забирать ли тебя обратно, и я говорила, ты ни за что не захочешь возвращаться. Ведь чем в золотом гнезде быть жабой, лучше в курином гнезде быть фениксом. Семья Чэнь хоть и не чиновничья, но жили они справно, не обделяли тебя слугами. Кто же знал, что ты такая, взобралась на высокую ветку, забыла о доброте тех, кто тебя вырастил, и предпочла жить в семье Се с опущенной головой, хватаясь за работу слуг. Хочу спросить тебя, разве такая жизнь тебе по вкусу?
Слова Цинжун были прямым ударом в лицо, они ранили до самых костей. Цинжу, слушая это, чувствовала себя превосходно и со злорадством наблюдала, как Цинъюань сносит обиду.
Окружающие видели, что сестры ссорятся, и не смели вмешиваться, лишь с тревогой поглядывали на Цинъюань.
Лицо Цинъюань оставалось бесстрастным. Она, как обычно, передала поднос Юэцюань и поставила рядом маленькую коробочку с узором из цветов хайтана, добавив, что бабушке нужно будет принять это после лекарства.
Видя, что на нее не обращают внимания, Цинжун почувствовала себя так, будто ее удар пришелся в тюк с ватой. Она разозлилась еще сильнее и, повернувшись к Цинжу, сказала.
— Эр-цзецзе, посмотри, бывают же на свете такие люди, их ругают в лицо, а им хоть бы что. Теперь я вижу, какова мать, такова и дочь, и в этих словах нет ни капли лжи.
Когда дело дошло до таких оскорблений, даже Баосянь не выдержала и подала голос.
— Сань-гунян, нельзя так говорить…
Цинъюань легонько потянула ее за руку и, повернувшись к Цинжун, с улыбкой произнесла.
— Сань-цзецзе, я и сама поначалу говорила, что не вернусь, но побоялась, что если дело дойдет до суда, это будет выглядеть некрасиво, поэтому и вошла в ворота семьи Се. Теперь, когда я дома уже больше месяца, я все больше чувствую, что поступила правильно, ведь здесь мои корни. Каждый день, видя бабушку и тайтай, я чувствую к ним лишь близость. Мои гэгэ относятся ко мне очень хорошо, и цзецзе тоже проявляют заботу обо мне. Пусть я и не выросла в этом доме, но в конце концов все дорожат кровным родством и не могут не проявить ко мне снисхождения.
Цинжун надеялась спровоцировать ее на спор, чтобы раздуть скандал, ведь все и так недолюбливали Цинъюань, и ссора помогла бы настроить всех против нее еще сильнее. Но, та мастерски, четырьмя лянами сдвинув тысячу цзиней, лгала с открытыми глазами так искусно, что Цинжун на мгновение потеряла дар речи.
Юэцюань, видя, что Цинъюань справилась сама, улыбнулась и сказала.
— Пойду отнесу лекарство лаотайтай. Вы пришли повидаться с ней? Как только я передам слова, заходите. Лаотайтай как раз собиралась проверить ваши занятия, Сы-гунян, ты ведь тоже уже переписала «Заповеди для женщин», неси их с собой, пусть лаотайтай взглянет.
Так, незаметно для всех, она разрядила обстановку. У Цинъюань не было намерения продолжать эту борьбу, и она, воспользовавшись предлогом, поспешила уйти.
_______________________________________________________
- Сямасянь (下马仙, xiàmǎxiān) — ядовитое растение, буквально «бессмертный, заставляющий сойти с коня». ↩︎
- Чжэнтоу-фужэнь (正頭夫人) — переводится как «законная госпожа» или «главная госпожа». Это устаревший титул, который подчеркивает статус официальной, законной жены главы семьи (в отличие от наложниц) ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
