Во дворе Фанъи, где жила правящая чжуму особняка семьи Е, лицо Ван-ши позеленело от злости, и она, с искаженным выражением, выкрикивала проклятия в адрес Е Ли, Сюй-фужэнь и всего рода Сюй. На полу валялись осколки разбитых чашек и фарфора. Слабая и изящная Е Ин молча стояла в стороне, наблюдая за тем, как мать изливает гнев, в её глазах промелькнула тень презрения.
— А-нян, не губите свое здоровье гневом. Присядьте скорее и отдохните, — только когда ярость Ван-ши почти иссякла, Е Ин сделала шаг вперед и заговорила с выражением глубокой заботы и беспокойства на лице.
Увидев нежное и послушное лицо дочери, Ван-ши невольно почувствовала, как в сердце поднимается обида. Она потянула Е Ин к себе и залилась слезами.
— Я столько лет в поте лица трудилась ради этого особняка, когда это я её обижала? А теперь она посмела отнимать у тебя это приданое. Добрая дочь, ты выходишь в особняк Ли-вана, если приданого будет мало, не только над тобой станут смеяться, но и лицо чжаои-няннянь пострадает. Разве я делаю это не ради блага всего особняка? А эта проклятая девчонка умудрилась привести людей из семьи Сюй, чтобы те явились к нам за объяснениями!
В водянистых глазах Е Ин что-то промелькнуло. Она слегка улыбнулась и мягким голосом принялась утешать Ван-ши.
— А-нян, Ли-ван дянься относится к вашей дочери со всей искренностью, он само собой не станет презирать нас за малое приданое. К тому же… в этот раз старшую сестру и впрямь несправедливо обидели, так что выделить ей побольше приданого, дело должное. Если посторонние увидят это, они поймут, что а-нян милосердна и великодушна и не обделила дочь первой супруги, разве нет? А вторая старшая сестра… непременно поймет трудности а-нян.
Ван-ши замерла. Вспомнив облик и манеры Е Ли, которые были чрезвычайно похожи на Сюй-ши, и глядя на свою дочь, едва сдерживающую обиду, она почувствовала, как в сердце разгорается дурной огонь. Похлопав Е Ин по руке, она сказала.
— Будь спокойна, а-нян тебя точно не обидит. Даже если не заботиться о твоем приданом, я ни за что не позволю той девчонке переступить порог чужого дома с таким богатством! — последние слова прозвучали так, будто она скрежетала зубами.
Е Ин обеспокоенно нахмурилась.
— И, что же а-нян собирается делать?
Ван-ши, явно имея в груди созревший бамбук1, самодовольно усмехнулась.
— У а-нян свои мысли на этот счет, тебе нужно лишь хорошенько готовить свое приданое.
Вторая дочь семьи Е, ныне самая любимая императором чжаои, а теперь еще две другие дочери получили высочайшее повеление о браке, одна с любимцем императора Ли-ваном, а другая с единственным в Великом Чу наследным Дин-ваном. Положение семьи Е теперь естественным образом уподобилось тому, как с прибытием воды поднимается и лодка2, и они сияли, словно солнце в зените3. Как только весть об императорском указе разнеслась, знатные люди и высокопоставленные чиновники потянулись в особняк семьи Е нескончаемым потоком, что несказанно радовало Ван-ши и Е лао-фужэнь. В особняке семьи Е все, разумеется, в спешке принялись готовиться к свадьбам двух девушек и собирать их приданое. Конечно, упор делался на подготовку четвертой сяоцзе Е Ин. Ван-фужэнь заявила, что срок свадьбы четвертой сяоцзе на полмесяца раньше, чем у третьей сяоцзе, так что если сначала закончить подготовку для четвертой, то на подготовку для третьей еще останется время. На самом деле слуги семьи Е прекрасно понимали, что Ван-ши вовсе не хочет готовить приданое для Сань сяоцзе Е Ли, само собой, всё самое лучшее она стремилась в первую очередь отдать четвертой сяоцзе. К счастью, Е лао-фужэнь все же знала цену вещам, хотя между Ли-ваном и Дин-ваном была разница в значимости, ни одного из них, их скромная семья Е, не могла себе позволить оскорбить. После того как Ван-фужэнь крайне неохотно выплюнула восемь поместий, двенадцать лавок и три лесных участка, лао-фужэнь распорядилась выделить из общих средств десять тысяч ланов серебра и попросила одну из жен братьев по клану помочь с устройством приданого. Кроме того, она выделила десять тысяч ланов из собственных сбережений и для Е Ин в качестве прибавки к приданому, что послужило утешением для Ван-ши. Хотя Ван-ши и была недовольна, она не посмела открыто перечить лао-фужэнь, поэтому, затаив ненависть, передала купчие на землю и, зажав в руке серебряные билеты, данные лао-фужэнь, вышла вон.
Фужэнь, пришедшая помочь с приданым Е Ли, была женой двоюродного брата шаншу Е. Хотя муж в её доме был всего лишь чиновником пятого ранга и не обладал таким могуществом, как семья Е, сама она была человеком добросердечным. Раньше ей доводилось немало слышать о Сань-сяоцзе среди родственниц, и она питала сочувствие к Е Ли, законной дочери семьи Е. В обычное время Е Ли крайне редко выходила из дома, чтобы видеться с людьми, фужэнь казалось, что она тихая и спокойная девушка, вовсе не такая никчемная, как говорили в народе. Разумеется, она понимала, что все эти слухи, скорее всего, распускала Ван-ши. Увидев Е Ли теперь, она заметила, что та не столь ослепительно прекрасна, как вторая сяоцзе семьи Е, и не столь нежна, и хрупка, как четвертая сяоцзе, однако её аура была безмятежной и элегантной, а манеры и речь в высшей степени достойными. Особенно её глаза, такие спокойные, как стоячая вода, они заставляли чувствовать, что она в чем-то отличается от других девушек. Хотя она не была похожа на нежных красавиц, которых любят многие мужчины, она определенно ни в чем не уступала остальным дочерям семьи Е. Фужэнь невольно почувствовала обиду за Е Ли, ладно еще выйти замуж за болезненного и никчемного ванъе, но десять тысяч ланов приданого, сумма большая для обычной семьи, но, по сравнению с другими в семье Е это было меньше, чем даже у старшей сяоцзе, вышедшей замуж несколько лет назад. Хорошо, что лао-фужэнь рассудила здраво и вернула Сань-сяоцзе поместья и лавки первой супруги семьи Е, иначе семье Е пришлось бы в этом деле несладко.
Е Ли, вернув имущество, оставленное матерью, пребывала в добром расположении духа и не стала мелочиться по поводу десяти тысяч ланов, данных лао-фужэнь для Е Ин, или того, что Ван-ши потратила уйму казенных денег на её приданое. В конце концов, в семье всегда есть любимчики и те, кого не жалуют, даже десять пальцев на руках не бывают одной длины4. Е Ли не имела ничего против того, что семья Е больше баловала Е Ин, лишь бы это не задевало её достоинство. Что касается будущего, хотя она не верила, что родительский дом окажет ей поддержку, но не следовало ссориться с семьей еще до свадьбы. Потратив два дня на проверку бухгалтерских книг лавок, Е Ли нахмурилась. Из двенадцати лавок пять были убыточными, четыре едва сводили концы с концами, а три, которые приносили доход, давали лишь крошечную выгоду. Из восьми поместий четыре оказались не теми, что принадлежали матери изначально. Объяснение Ван-ши гласило, что когда чжаои вошла во дворец, четыре поместья были отданы ей на расходы, поэтому взамен из владений были выделены другие четыре. Е Ли не нужно было даже смотреть, чтобы понять, в каком состоянии находились эти новые четыре поместья. Если бы она не опередила события и не обратилась к лао-фужэнь, то к тому времени, когда ей пришла пора забирать поместья, все восемь были бы заменены.
Рано утром, засвидетельствовав почтение лао-фужэнь и предупредив её, Е Ли взяла с собой Цин Шуан и отправилась осматривать лавки.
Е Ли крайне редко появлялась в свете, и в столице её почти никто не знал. После обхода лавок не только в глазах Цин Шуан вспыхнул яростный огонь, но даже сама Е Ли, считавшая себя человеком сдержанным, не на шутку рассердилась. В семи из двенадцати лавок приказчики вступили в должность всего за пару дней до того, как лавки вернулись в её руки, и они ровным счетом ничего не знали о прежних делах. В одной ювелирной лавке, где, казалось, всегда было многолюдно, книги показывали сплошные убытки. Что касается тех двух лавок, которые сами по себе были прибыльными, товары в них были залежалыми, помощники вялыми и апатичными, а прилавки покрыты толстым слоем пыли, было бы странно, если бы кто-то захотел туда заглянуть.
— Сяоцзе, фужэнь перешла все границы. По возвращении нужно непременно рассказать обо всём лао-фужэнь и лао-е! — с негодованием проговорила Цин Шуан.
— И, что с того, если я скажу? У неё две дочери, одна — чжаои, которая вот-вот станет фэй, а другая готовится стать Ли-ванфэй. Как ты думаешь, что ей сделают а-де и бабушка? — Е Ли взглянула на Цин Шуан и легко улыбнулась.
Цин Шуан лишилась дара речи, но обида не утихала.
— Неужели мы так это и оставим? Фужэнь явно хочет опозорить сяоцзе. Какой смысл в таком приданом, если эти лавки ничем не лучше пустого места?
— Опозорить? Позор будет позором только тогда, когда твоя сяоцзе почувствует его. Если я не считаю это позором, значит, его нет.
Цин Шуан моргнула и с надеждой посмотрела на свою сяоцзе.
— У сяоцзе есть какая-то хорошая идея?
Е Ли лишь улыбнулась, но ничего не ответила и, обойдя Цин Шуан, пошла вперед. Цин Шуан сморщила носик и с радостным видом последовала за ней.
— Сяоцзе, впереди последняя лавка. “Павильон Шэньдэ”, это лавка антиквариата.
_____
- Иметь в груди созревший бамбук (胸有成竹, xiōng yǒu chéng zhú) — обладать готовым планом, быть полностью уверенным в успехе дела. ↩︎
- С прибытием воды поднимается и лодка (水高船长, shuǐ gāo chuán zhǎng) — с ростом общего благополучия улучшается и положение отдельных лиц. ↩︎
- Словно солнце в зените (如日中天, rú rì zhōng tiān) — находиться в самом расцвете сил или на вершине могущества. ↩︎
- Десять пальцев на руках не бывают одной длины (十根手指头还有长短呢, shí gēn shǒuzhǐtou hái yǒu chángduǎn ne) — идиома, означающая неизбежное неравенство или пристрастное отношение. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
