Разве мог Сяо Сюнь забыть об этом?
Воодушевлённый, сокрушая всё на своём пути, подобно раскалываемому бамбуку, он уже почти держал столицу в руках, как вдруг в мгновение ока превратился в узника.
— Шицзы, — голос Нин Куня был хриплым, — отец-ван-е сделал это ради тебя. Тебя тогда захватили в заложники, и ван-е не мог допустить, чтобы тебе причинили вред.
Сяо Сюнь не ответил. Он смотрел на густую зелень за окном; этот кабинет был обставлен в точности как его кабинет в усадьбе Чжуншань-вана, даже вид из окна был таким же.
— С самого рождения я следовал устремлениям отца-ван-е: вернуться в столицу и занять императорский трон.
— У отца-ван-е искалечены ноги, к тому же за ним следил императорский двор, поэтому я неустанно трудился за него во внешнем мире, созывая и обучая войска.
— Я был его ногами и руками, его глазами и ушами. Всё, что я делал, было желанием отца-ван-е.
— Так почему же в тот миг, когда мы были на пороге успеха, отец-ван-е ради меня от всего отказался?
— Разве тогда всё, что я делал прежде, не превращается в насмешку?
Услышав это, Нин Кунь снова произнёс:
— Даже если бы меня схватили, это не было безвыходной ситуацией, — оборвал его Сяо Сюнь. — Весь этот год я постоянно думал о том, как бы поступил в тех обстоятельствах, будь я на месте отца-ван-е.
Он обернулся и посмотрел на Нин Куня.
— В той ситуации была тысяча способов спасти меня или же просто позволить мне умереть.
— И спасение моей жизни, и моя смерть — ничто не должно было помешать отцу-ван-е войти в столицу.
— Как отец-ван-е мог всё закончить, так ничего и не предприняв?
— Я ломаю голову над этим и не могу найти ответа: почему?
— Что же на самом деле остановило отца-ван-е?
Нин Кунь поднял голову:
— Шицзы, вы и сами сказали, что это лишь заминка, а не конец. Всё ещё можно продолжить. Ван-е верит, что вы, как и он, сумеете дождаться своего часа.
— Я-то могу ждать, — Сяо Сюнь усмехнулся. — Раньше я делал всё, что велел отец-ван-е. Конечно, я и сейчас поступаю так же, только теперь я заперт на почтовой станции шицзы и отрезан от внешнего мира. Я хочу ждать, сохраняя ясный ум.
«Сохраняя ясный ум… Какой именно ясности он жаждет?» — промолчал Нин Кунь.
— Я знаю, ты боишься сказать лишнее и повредить моим отношениям с отцом-ван-е, но на самом деле ты зря беспокоишься, — тихо проговорил Сяо Сюнь. — Всё уже произошло, и слова учителя Нина на это не повлияют. Скажешь ты или промолчишь — это не имеет значения.
Он взял со стола список подношений и помахал им.
— Я проявил упрямство, во что бы то ни стало желая получить ясный ответ. Не нужно больше затрудняться, учитель Нин, можешь ничего не говорить.
Нин Кунь посмотрел на Сяо Сюня. Шицзы оставался таким же мягким и благородным, как яшма, на его лице играла улыбка, но всё же он стал другим. Его заперли на почтовой станции, и хотя это была не темница, где не видно дневного света, какая, в сущности, разница?
Словно птица с подрезанными крыльями, он выглядел одиноким и печальным.
Он спрашивал снова и снова — очевидно, в его сердце уже закрались подозрения, и если промолчать сейчас, он надумает ещё больше…
— И ещё, благодарю учителя Нина за то, что пришёл лично, — добавил Сяо Сюнь. — Отец-ван-е доверяет тебе важные дела, ты очень занят. Я слышал, отец-ван-е планирует поручить тебе обучение второго брата. В будущем пусть с такими поручениями приходят слуги, тебе не обязательно приходить самому.
Нин Кунь не выдержал этих слов и, сделав шаг вперёд, поспешно воскликнул:
— Шицзы, Нин Кунь — ваш учитель и всегда предан только вам одному!
Сяо Сюнь улыбнулся:
— Разве в этом мире бывает что-то вечное? Учитель Нин, не принимай это так близко к сердцу. Раз меня нет рядом с отцом-ван-е, обучи второго брата как следует, чтобы в будущем он не совершил моих ошибок.
Нин Кунь тяжело вздохнул про себя. Раз разговор зашёл так далеко, если он промолчит и сейчас, то их узы благодарности и долга окончательно разорвутся.
— Это не было ошибкой шицзы, — вполголоса произнёс он. — Вернувшись, я разузнал, что в то время Чу Чжао тайно подготовила войска, чтобы угрожать ван-е. Она заявила, что убьёт не только шицзы, но и самого ван-е, и всех в усадьбе. Поэтому ван-е решил, что не может так рисковать.
Сказав это, он поспешил объясниться:
— Коренная причина случившегося в том, что мы упустили из виду тайных людей Чу Чжао. Мы лишь думали о том, насколько влиятельны именитые дома вроде рода Се. Кто мог знать, что дочь генерала гвардии, помимо армии Лунвэйцзюнь, умудрится вырастить ещё и частное войско…
То, что он говорил дальше, Сяо Сюня уже не волновало. Едва услышав фразу о том, что скрытые войска Чу Чжао угрожали убить ван-е, он почувствовал облегчение.
Вот оно что. Как мог отец-ван-е отказаться от победы, которая была почти в его руках, только из-за того, что угрожали его сыну?
Оказывается, угрожали самому отцу-ван-е.
Сяо Сюнь рассмеялся.
— Вот оно как. Чу Чжао и впрямь мастерски умеет глубоко прятать и не показывать свои козыри, — сказал он и тяжело вздохнул. — Если бы я раньше знал, что у рода Чу тоже были скрытые люди и кони, я бы не позволил семье Чу Ланя так легко приблизиться ко мне. Нет, я бы вообще с самого начала не пошёл в дом Чу на встречу с Чу Ланем, а избавился бы от него ещё тогда, когда Сяо Юй входил в город.
«Тема сменилась?» — Нин Кунь поспешно закивал:
— Да, да, именно так. Мы всё же недооценили Чу Линя…
— Мы недооценили Чу Чжао, — поправил Сяо Сюнь.
Нин Кунь невольно вспомнил прошлое и сказал:
— Шицзы всегда был о Чу Чжао высокого мнения. — Он снова кивнул. — Чу Чжао и правда незаурядна. Несмотря на гибель Чу Линя, она прочно заняла место императрицы.
Сяо Сюнь посмотрел в окно. Хотя его заперли на почтовой станции, он не был в полной изоляции: у отца-ван-е в столице оставалось много людей.
Он знал, как шумно и торжественно эта девушка возвращалась в столицу; знал, что Великий наставник Дэн И беспрекословно ей подчиняется; знал, что Се Яньфан относится к ней с исключительной заботой — настолько, что женщины из рода Се покинули столицу, чтобы в сердце императора не осталось места для других родственниц, кроме императрицы.
Всего этого девушка добилась сама.
Он не видел её уже очень давно. Сяо Сюнь попытался вспомнить и смог воскресить в памяти лишь их первую встречу на берегу реки. В воде её лица было не разобрать, а когда её вытащили, он даже не удостоил её взглядом.
— Если бы я знал, что она так способна, — Сяо Сюнь усмехнулся, — я бы ещё тогда оставил её в усадьбе Чжуншань-вана.
В то время не только эта девушка была слаба и беспомощна, но и Дэн И был всего лишь помощником начальника ведомства. Нин Кунь со вздохом произнёс:
— Да что там «оставить»… Если бы вы сразу убили их, кто бы смог вам помешать?
Жаль, ах как жаль. Нин Кунь хотел было сказать что-то ещё, но Сяо Сюнь закрыл тему.
— Значит, во всём этом — моя ошибка, — с сожалением в голосе произнёс он. — Некого винить в том, что я заперт здесь.
Нин Кунь поспешно добавил:
— Не говорите так, шицзы. Ван-е тоже очень корит себя, но он сказал: пока человек жив, всегда остаётся шанс.
Сяо Сюнь улыбнулся:
— Пусть отец-ван-е не беспокоится. Я всё понимаю.
Нин Кунь внимательно всмотрелся в его лицо. Шицзы действительно выглядел разочарованным, но прежняя мрачность исчезла. Значит, даже зная, что ван-е тогда тоже подвергся угрозе, шицзы по-прежнему считал своим врагом только Чу Чжао.
Так оно и было на самом деле, у ван-е не оставалось выбора, и во всём виновата Чу Чжао.
Главное, что шицзы успокоился.
— Я передам это ван-е, — кивнул он с сочувствием и горечью. — Как бы шицзы ни старался не унывать и сколько бы золота, серебра и драгоценной мебели сюда ни присылали, это не утишит тревогу в сердце ван-е. Шицзы, вы живёте в этой столичной клетке, но и ван-е в округе Чжуншань словно заперт в темнице своего сердца. Прошу вас, шицзы, наберитесь терпения и перетерпите эти горькие времена.
Сяо Сюнь с улыбкой кивнул:
— Я знаю, я всё понимаю. Как говорит пословица: болезнь в теле ребёнка — боль в сердце нян.
Болезнь в теле ребёнка — боль в сердце нян (病在儿身痛在娘心, bìng zài ér shēn tòng zài niáng xīn) — образное описание глубокого родительского сострадания.
— Иди отдохни, а я напишу отцу-ван-е письмо с парой шуток, чтобы порадовать его, а ты отвезёшь ему.
Нин Кунь отозвался:
— В таком случае я пойду приведу себя в порядок.
— Иди, позаботься о себе, — сказал Сяо Сюнь. — На Те Ина не рассчитывай.
Нин Кунь рассмеялся:
— Как я смею его утруждать. — С этими словами он откланялся и вышел.
В комнате снова воцарилась тишина. Сяо Сюнь стоял перед письменным столом. Он не взялся за кисть, а протянул руку к вазе для свитков и достал один из них.
Это был пейзаж. Сяо Сюнь внимательно осмотрел картину и потянул за край, отделяя верхний слой бумаги — оказалось, что у картины их два.
Когда первый слой был снят, под ним обнаружился второй — императорский указ на ярко-жёлтом шёлке.
Сяо Сюнь молча смотрел на указ, снова и снова. С его лица исчезла улыбка, а в глубине глаз заклубился туман, веяло мраком и леденящим холодом.
— Эту жизнь дал мне ты, — медленно произнёс он, касаясь пальцами своего лица, — но и ты не можешь распоряжаться ею как заблагорассудится. У меня тоже есть и лицо, и кожа, и кости.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
