А-Лэ огляделась по сторонам: повсюду мерцали костры, в лагере не прекращались патрули, со всех сторон доносился разноголосый шум.
Однако раньше, чтобы не тревожить сон Се Яньлая, Чу-сяоцзе велела никому не приближаться, поэтому там, где они находились, было очень тихо.
На самом деле, А-Лэ не слишком удивилась, увидев, как Се Яньлай внезапно обнял Чу-сяоцзе — вероятно, потому, что уже видела подобное прежде.
Тогда, сразу после смерти генерала, Чу-сяоцзе долго сдерживалась, и только когда Се Яньлай сказал ей пару слов, она наконец разрыдалась, а заснув, позволила ему отнести себя отдыхать.
И вот теперь Се Яньлай снова довёл её до слёз, должно быть, разговорами о Чжуншань-ване.
А-Лэ вздохнула. Произошедшее и впрямь было крайне опасным; до самого того момента, как они выбрались, она была уверена, что они там погибнут.
Чу-сяоцзе тоже человек, разве могла она не бояться?
Чу-сяоцзе страшно, но ей некому об этом поведать; хорошо, если она сможет хоть немного поспорить с А-Цзю и выплакаться. А-Лэ села, обхватила колени руками и подняла голову к звёздному небу.
Весеннее небо куда красивее зимнего.
Се Яньлай смотрел на сияющую вдали звёздную реку.
— На самом деле, тебе не стоит думать о ней как о матери, — сказал он. — Помимо того, что она родила тебя и вас связывают узы крови, прежде всего она — Мумяньхун.
«Разве это не пустые слова?» — Чу Чжао снова захотелось рассмеяться: она и так знала, что та — Мумяньхун. Она только собралась поднять голову, как ладонь Се Яньлая легонько хлопнула её по макушке, удерживая на месте.
— Я имею в виду, что она личность. Относись к ней как к отдельному человеку, а не как к матери.
— Ваши узы, говоря начистоту, были недолгими, но от этой краткой связи не избавиться до конца жизни.
— Возможно, для неё это тоже бремя.
— Может быть, наши родители иногда тоже жалеют, что произвели нас на свет.
— Не будь нас, они жили бы куда более вольно и свободно.
— Я помню, когда был маленьким и злил свою нян, она ругала меня и говорила: «Если бы не родила тебя, мне бы не пришлось влачить такое существование».
Он смотрел на звёзды, и его мысли уносились далеко, но вскоре вернулись обратно, потому что пара маленьких рук тихонько обняла его за талию…
Се Яньлай надавил на голову Чу Чжао и предупредил:
— Не распускай руки.
Девушка, стоявшая перед ним, прыснула со смеху:
— Эй, и кто из нас первый начал?
Она всё ещё прижималась к его груди, а он всё ещё удерживал её за голову.
Се Яньлай оторопел и, протянув руку, отстранил её от себя:
— Это разные вещи. Я… я тебя утешал.
Когда он был маленьким и плакал — хотя уже и не помнил причины, — стоило матери обнять его, и всё проходило. Позже матери не стало, он вырос и больше не плакал, и объятия ему стали не нужны.
Она была на несколько лет младше него, так что её ещё можно считать ребёнком.
Глядя на стоящего перед ней юношу, Чу Чжао чувствовала одновременно и смех, и грусть. Кто ещё кого утешал? Ему ведь жилось ничуть не лучше, чем ей.
— Да, — кивнула она и торжественно поклонилась. — Я поняла, я виновата. Мне не следовало распускать руки в отношении гунцзы.
Се Яньлаю не хотелось препираться с ней, иначе этот спор завёл бы их к каким-нибудь совсем странным речам.
— В общем, не забивай себе голову и не рассуждай о том, кто прав, а кто виноват, — произнёс он. — Такова ваша участь, велением судьбы всё сложилось именно так. Тебе это кажется трудным, но ей, возможно, ещё труднее. Сейчас ты нуждаешься в ней, а она не может без тебя, так что смотри судьбе в лицо открыто и прямо.
Чу Чжао вздохнула:
— На самом деле, ей тоже очень не везёт.
Из-за этих уз между матерью и дочерью в прошлой жизни Мумяньхун сражалась ради неё, и в этой жизни битвы продолжаются без конца.
— Тебе тоже не везёт, — поправил её Се Яньлай. — Не стоит соревноваться в этом. Лучше уж приложите усилия, чтобы жизнь мёдом не казалась другим.
Чу Чжао снова рассмеялась.
— Се Яньлай, — сказала она. — Спасибо тебе.
Се Яньлай высокомерно ответил:
— Не стоит благодарности. Я делаю это и ради себя тоже. Если няннян в тылу из-за всей этой женской суеты лишится самообладания и что-нибудь случится, это навлечёт беду на наши пограничные войска.
Чу Чжао, улыбаясь, кивнула:
— Айцин говорит резонно, ваша императрица внемлет наставлению.
Се Яньлай взглянул на неё:
— Я ухожу.
Сказав это, он обошёл её и зашагал прочь размашистым шагом.
Чу Чжао смотрела ему в спину и не удержалась, чтобы не крикнуть:
— Се Яньлай!
Се Яньлай остановился и обернулся. Ночная тьма окутывала его лицо, скрывая чувства, слышен был лишь нетерпеливый голос:
— Что ещё?
Чу Чжао улыбнулась:
— Доброго пути.
Се Яньлай махнул рукой и снова зашагал вперёд, но в спину ему вновь донёсся крик:
— Се Яньла-ай!
Вне себя от досады, он снова замер и обернулся. Стиснув зубы, он хотел было прикрикнуть, но в итоге понизил голос:
— Какие ещё будут приказания у няннян!
Ночь скрыла стоящую позади девушку, её лица не было видно, но было заметно, что она заложила руки за спину. В её голосе звучал смех:
— Никаких.
Се Яньлай яростно сверкнул глазами, хоть она этого и не видела. Развернувшись, он зашагал прочь, но почему-то отчётливо слышал стук собственного сердца; ему даже показалось, что если эта девчонка крикнет ещё раз, сердце просто выпрыгнет из груди.
Он крепко сжал опущенные руки.
К счастью, криков за спиной больше не последовало.
Он шёл, пока не оказался в шумном лагере, где личная охрана уже собрала людей и подвела лошадей.
В ночной тишине Се Яньлай глубоко выдохнул и, сидя в седле, оглянулся назад. Там, в тишине под звёздным светом, всё ещё стояла та девушка.
Отсюда она уже точно не сможет докричаться, а если и крикнет — он не услышит. Се Яньлай невольно самодовольно усмехнулся.
Он крепче сжал поводья, но не отдал приказ выступать. Конь под ним, пребывая в замешательстве, лишь переступал копытами на месте, напоминая хозяину о себе.
Только тогда Се Яньлай взмахнул поводьями и выкрикнул команду. Лошадь сорвалась в галоп, окружённая воинами, прорезая шум лагеря, словно рыба, идущая против волн.
Ночь была подобна морю. Рыба нырнула в глубину и скрылась из виду, но Чу Чжао всё так же стояла неподвижно.
— Сяоцзе, о чём вы думаете? — шёпотом спросила А-Лэ. — Переживаете за него?
Чу Чжао пришла в себя и покачала головой. Переживает ли? Пожалуй, нет, ведь в этом не было нужды. Се Яньлай прав: все они — люди бесстрашные, и некому за них беспокоиться.
— Я думаю о том, кто такой Се Яньлай, — ответила она.
«Кто такой Се Яньлай? И что с ним?» — А-Лэ мгновенно насторожилась:
— С этим парнем что-то не так?
Чу Чжао усмехнулась:
— Есть ли с ним какие-то проблемы, я и сама не знаю. Для меня он — незнакомец.
«Незнакомец?» — А-Лэ запуталась ещё больше. Если на то пошло, Се Яньлай и сяоцзе знакомы уже очень давно, верно?
Чу Чжао не стала объяснять. Многих людей в этом мире она знала довольно хорошо, и только об этом Се Яньлае в той, прошлой жизни, никогда не слышала. Поэтому для неё он был незнакомцем.
Вероятно, именно потому, что он был чужим для её прошлого, находясь рядом с ним, она словно попадала в новый мир, где могла вести себя непринуждённо и говорить всё, что вздумается.
А-Лэ ничего не поняла и решила больше не забивать себе голову:
— Сяоцзе, идёмте скорее есть.
Кем бы ни был человек, ему нужно есть.
Чтобы не разбудить спящего Се Яньлая, сяоцзе всё это время сидела рядом с ним и так и не поужинала.
На самом деле, А-Лэ считала, что в этом не было необходимости: если бы она отошла перекусить, это бы его не разбудило.
— Звук шагов при подъёме мог его спугнуть, — сказала Чу Чжао. — Ты разве не знаешь, насколько этот малый бдителен?
«Это верно», — А-Лэ кивнула. Тот Се Яньлай тогда сразу раскусил их, из-за чего они так и не смогли увидеться с генералом. Но всё же, как такой бдительный человек мог уснуть рядом с сяоцзе?
— Ладно, пойдём ужинать, — позвала её Чу Чжао.
А-Лэ выбросила лишние мысли из головы и подбежала, чтобы идти рядом.
Подойдя к шатру, Чу Чжао снова остановилась и велела:
— А-Лэ, пойди позови Дин-дашэнь.
А-Лэ согласно отозвалась. Сяоцзе ещё не привыкла к Дин-дашэнь, ведь при ней всегда была Сяомань. Однако, раз Дин-дашэнь теперь заменяет Сяомань, сяоцзе следовало познакомиться с ней поближе. Девушка с радостью отправилась выполнять поручение.
Как только Чу Чжао устроилась в шатре, вошла Мумяньхун. В свете огней её лицо выглядело слегка напряжённым.
— Императрица, — произнесла она. — Что-то случилось?
Её обращение было очень осторожным, и Чу Чжао это заметила. Она не называла её Чу-сяоцзе и тем более не звала по имени, а использовала почтительный титул «императрица».
Императрица — это государь. Даже если они мать и дочь, между ними всё равно стоит преграда «правитель и подданный». И это было вполне разумно.
Чу Чжао посмотрела на неё и спросила:
— Глава, вы уже ужинали?
Мумяньхун посмотрела на блюда на столе, немного замялась, а затем улыбнулась:
— На самом деле я уже поела, но, думаю, мне стоит сказать, что ещё не ела.
Чу Чжао улыбнулась и жестом пригласила её:
— Глава, присаживайтесь, отведайте мой поздний ужин.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
