О пире он сказал лишь к слову. Се Яньлай, скривив губы, поднялся на ноги — какой уж тут пир в такое время.
— Почему это нельзя? — Чу Чжао сбросила плащ и указала на раскинувшийся впереди город. — Чжуншань-ван склонил голову и признал вину, армии следует праздновать. Я, в сане императрицы, устрою пир прямо здесь, под открытым небом посреди дикого поля, и кто посмеет возразить?
Се Яньлай смотрел на девушку, которая, прижимая к себе плащ, стояла с высоко поднятой головой. С самой первой их встречи он знал, что с ней шутки плохи, но при каждой новой встрече в ней открывалось что-то новое, и она становилась всё более… ослепительной.
Верно, она была императрицей. Она заставила Чжуншань-вана покориться, и никто не мог выступить против её пира.
Се Яньлай тоже посмотрел на город впереди.
— Императрица одержала великую победу, пир возможен. Но мой пир… лучше подождать. Когда Силиан-ван будет повержен, тогда и наградите, не поздно будет.
— Пир — это не обязательно награда, — сказала Чу Чжао. — Он может быть и напутствием. Отведав угощений на этом пиру, начальник гарнизона Се добудет великие заслуги.
Се Яньлай усмехнулся:
— Оставь это. Мне лучше поскорее вернуться, чтобы и впрямь совершить подвиг. А не то, как бы твой Чжун-шу по глупости не поддался на чьи-то уговоры и не бросился опрометчиво в атаку — тогда уж будет не до пиров.
Чу Чжао пробормотала:
— Так и знала: разбуди тебя — и ты тут же сорвёшься в путь.
Поэтому, когда он, обессиленный, уснул, она предпочла оставить его спать прямо на земле. Она не стала будить его и отправлять в шатёр на тёплую мягкую постель, зная: стоит ему открыть глаза, и он больше не позволит себе отдыхать.
Он спешил, чтобы хоть мельком взглянуть на неё, и так же спешил уйти.
Се Яньлай не расслышал и, склонив голову, спросил:
— Что ты сказала?
Чу Чжао улыбнулась:
— Ничего особенного.
— Наверняка ничего хорошего, — фыркнул Се Яньлай.
Чу Чжао рассмеялась:
— Я знаю, что ты не можешь надолго оставить пограничные войска, и ты примчался лишь из беспокойства обо мне. Со мной всё в порядке, не волнуйся. — С этими словами она достала два письма. — Ещё до твоего приезда я написала тебе и Чжун-шу, а раз ты здесь, мне не придётся посылать гонца.
Се Яньлай отозвался коротким возгласом и выхватил одно письмо:
— Моё-то зачем? Если хочешь что-то сказать, говори сейчас.
Чу Чжао всунула ему письмо:
— Раз уже написала, лень повторять. Сам прочтёшь.
Се Яньлай не стал возвращать письмо, а спрятал его, после чего поправил:
— И вовсе не в моём беспокойстве дело. Это Чжун Чжанжун заставил меня приехать.
Чу Чжао, прижимая плащ, зашагала вперёд, кивая:
— Знаю, знаю.
Да что она может знать с таким видом? Сплошное притворство. Се Яньлай догнал её и принялся объяснять:
— То, что происходит здесь, крайне важно. Ты хоть понимаешь, что от твоей жизни зависят наши жизни? Ты…
Он не договорил — Чу Чжао громко позвала А-Лэ.
Тут же от ближайшего костра прибежала А-Лэ, держа в руках коробку с едой. Она остановилась перед Чу Чжао и открыла её, а та достала оттуда чашу с крышкой.
— Начальник гарнизона Се, — сказала она. — Можешь ничего не объяснять, я и так всё знаю. Пожалуйста, выпей этот отвар для укрепления духа и восполнения ци и возвращайся, храня в сердце мою заботу.
Се Яньлай взглянул на неё, взял чашу и хотел было осушить её залпом, но…
— Обжигает! — Се Яньлай едва не прикусил язык. — Чу Чжао, ты это нарочно?
Чу Чжао весело рассмеялась и, поднявшись на цыпочки, принялась махать руками, нагоняя на него прохладу:
— Нет-нет, что ты!
А-Лэ, скривив рот, добавила:
— Мы же не знали, когда вы проснётесь. Всё это время томили на огне, не давая остыть. Это для вашего же блага.
— Что хозяйка, что служанка — обе замышляют недоброе, — Се Яньлай вскинул брови. — То огромной пилюлей меня давили, то горьким снадобьем травили, а теперь решили заживо сварить.
С этими словами он медленно допил отвар.
Чу Чжао достала из коробки два пирожных и протянула ему:
— Это абрикосовое печенье, коронное блюдо повара из усадьбы Чжуншань-вана. Пока меня держали взаперти, я съела их немало. В пограничном округе такого не отведаешь, скорее попробуй, пока свежие.
Пусть его происхождение и было незавидным, Се Яньлай всё же оставался отпрыском семьи Се, братом Се Яньфана. Род Се никогда не обделял его в еде и питье, он наверняка одевался в парчу и вкушал нефритовую пищу.
одевался в парчу и вкушал нефритовую пищу (锦衣玉食, jǐnyī yùshí) — идиома, означающая жизнь в роскоши и довольстве.
Ночная тьма скрывала следы тягот на лице юноши.
Се Яньлай посмотрел на сладости, которые ему поднесли чуть ли не к самым губам, и, окончательно сдавшись, выхватил их:
— Значит, пока я спал, ты только и делала, что готовила еду да питьё?
Чу Чжао улыбнулась:
— А что ещё мне оставалось делать?
Се Яньлай в два счёта проглотил печенье:
— Ну, я пошёл.
Чу Чжао окликнула его.
Се Яньлай, так и не сделав шага, с нетерпением спросил:
— Что опять?
Чу Чжао посмотрела на него и вынула из коробки бумажный свёрток:
— Здесь печенье, возьми с собой, перекусишь в дороге.
Се Яньлай закатил глаза, окончательно поражённый, схватил свёрток, запихнул его за пазуху и зашагал прочь.
— Вы с Чжун-шу тоже будьте осторожны, — наказала Чу Чжао, пройдя за ним пару шагов.
Се Яньлай обернулся с усмешкой:
— Императрица-няннян, ваши слова звучат странно. Сами вы ничего не боитесь, а от нас требуете трусости?
Чу Чжао улыбнулась:
— Моё бесстрашие тоже ради того, чтобы жить. Было бы так чудесно, если бы все остались живы.
Се Яньлай хмыкнул и снова зашагал прочь.
Чу Чжао смотрела ему в спину, чувствуя, что нужно сказать что-то ещё, но слов не находилось. Однако, отойдя на несколько шагов, Се Яньлай вдруг обернулся и поманил её рукой.
Чу Чжао поспешила к нему.
— Что случилось? — радостно спросила она.
В ночной тиши глаза смеющейся девушки сияли, словно звёзды пали с небес. Се Яньлай отвёл взгляд, чувствуя, как на губах невольно играет улыбка.
— И чему ты так радуешься? — пробормотал он.
— Да говори же скорее! — поторопила его Чу Чжао. — Чего ты хочешь? Людей? Оружия? Есть какие-то трудности? Мешает кто-то? Теперь я — императрица. Если есть кто-то, с кем вы не можете сладить, я возьму это на себя.
Се Яньлай расхохотался. Когда эта девчонка была никем, она уже смела раздавать оплеухи и браниться направо и налево, а теперь, став императрицей, и вовсе разошлась. Послушать только, какие речи ведёт…
— Если ты такая грозная, почему же тебе так трудно было говорить с ней? — спросил он.
Чу Чжао опешила.
— С ней? С кем?
Се Яньлай посмотрел ей в глаза:
— С Мумяньхун.
— А, с ней… — вырвалось у Чу Чжао. Она отвела взгляд. С чего бы это он вдруг заговорил о ней?
— Вовсе мне не было трудно, — возразила она. — Когда ты нас прервал, мы вполне мирно беседовали.
Се Яньлай лишь хмыкнул.
Чу Чжао опустила голову и вздохнула:
— Дело не в трудностях. Я ни о чём таком не думала. Просто мы… немного не близки, вот и всё.
У неё никогда не было матери, и вдруг та появилась. Причина, по которой мать и дочь были разлучены, была ужасающей. То, что она сейчас вообще могла разговаривать с Мумяньхун, уже было немалым достижением. Взгляд Се Яньлая немного смягчился.
Он отвернулся и слегка кашлянул:
— Ну и что, что не близки? Разве ты не мастер находить общий язык с самыми разными людьми?
Чу Чжао снова улыбнулась:
— С чего ты взял, что я в этом мастер?
Се Яньлай указал пальцем на себя:
— Вот взять меня, или твою старшую сестру, или всю ту столичную ораву — раньше-то мы враждовали не на жизнь, а на смерть, а теперь ты всех нас очаровала.
Чу Чжао рассмеялась, склонив голову набок:
— Неужели я и впрямь так сильна? Выходит, даже тебя, А-Цзю, я очаровала.
— Тьфу на тебя! — в сердцах бросил Се Яньлай. — Вечно ты запутываешь и придираешься ко мне.
— Сказав это, он зашагал прочь.
Чу Чжао поспешила за ним, забежала вперёд и преградила путь:
— Виновата, не стоило мне подшучивать над А-Цзю-гунцзы. — Она перестала улыбаться и серьёзно добавила: — Я понимаю, о чём ты. Я и впрямь не знаю, как вести себя с ней, и, честно говоря, не слишком хочу с ней встречаться…
Она покачала головой и самокритично усмехнулась.
— Но при этом я не могу без неё обойтись.
— Когда я была маленькой, она отреклась от моей жизни. А теперь она же мою жизнь и спасла.
— Должна ли я пасть на колени и благодарить её за спасение, или же с полным на то правом заявить, что она лишь вернула мне долг?
— Я поблагодарю её, но в сердце моём всё равно останется обида.
— Но и обижаться на неё я не имею права.
— И что всего смешнее, я не могу сказать ей в лицо: «Уходи, я не желаю тебя видеть», — потому что она мне нужна, я всё ещё должна пользоваться её помощью.
— Кажется, будто это у неё нет права видеться со мной, но на самом деле это я не имею права отказываться от встреч.
— Должна ли я презирать такую мать или быть благодарной за то, что она у меня есть?
— Как мне вести себя с ней? С радостью? С ненавистью? Или просто использовать?
Пока она говорила, по её щекам покатились слёзы. Чу Чжао понуро опустила голову.
Се Яньлай протянул руку. Он хотел погладить девушку по голове, но рука невольно легла ей на плечо. Крепко обхватив её, он прижал её к себе.
Пусть плачет прямо здесь, уткнувшись в него, — он заслонит её, и никто не увидит.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
