Ночь становилась всё глубже, огни императорского города померкли, но тишина так и не наступила, особенно здесь, у переднего дворца.
Тут патрулировала запретная гвардия, под навесами галерей вполголоса переговаривались чиновники, закончившие свои дела, а евнухи сновали туда-сюда с подносами, уставленными чаем и закусками. Стоило им завидеть медленно приближающуюся процессию, как все тут же замерли.
— Императрица-няннян, — склонились они в почтении.
Чу Чжао кивнула:
— Дажэни, вы славно потрудились.
Чиновники один за другим отозвались:
— Это долг ваших подданных.
Чу Чжао перевела взгляд на один из дворцовых покоев:
Чиновники поспешили ответить:
Чу Чжао вновь посмотрела на стоящих подле евнухов:
— Осенние ночи сырые и холодные, присмотрите за дажэнями.
Евнухи хором пропели слова повиновения.
Чу Чжао миновала их и направилась туда, где находился Тайфу.
Чиновники провожали её взглядами, заметив, что в свите императрицы евнухи несут лакированные короба с едой — их было столько, что хватило бы на целый пир. Неужели она пришла принести Тайфу ночное угощение?
Ныне трёхразовое питание Тайфу обеспечивали личные повара из внутренних покоев, а теперь ещё и сама Императрица-няннян пришла потчевать его ночью.
Тайфу, регент государства, и впрямь был фигурой исключительной.
Однако…
— Слышал я, что после банкета её величество и Тайфу поссорились.
— Я тоже об этом слышал. Говорят, Тайфу был в ярости.
— В тот момент там ещё присутствовал Се-сань-гунцзы.
— Кто знает, какое ещё невообразимое требование выдвинула Императрица-няннян.
— А не Се-сань-гунцзы ли подговорил её…
— Тсс, осторожнее в речах, осторожнее.
В покои вошло много людей. Шум их шагов нарушил царившую в комнате тишину, сделав её суетной.
Дэн И, сидевший за столом, даже не поднялся — он вёл себя так, словно вошедшая не была императрицей, и уж тем более не собирался соблюдать церемонии.
Мелкие чиновники, находившиеся в зале, поспешно втянули головы в плечи и выскользнули прочь, делая вид, будто ничего не замечают. Этот Тайфу был низкого происхождения и возвысился внезапно, но нрав его был необычайно суров.
И что тут поделаешь? Маленькому императору и юной императрице придётся ещё много лет томиться под его началом.
Чу Чжао тоже будто не заметила неучтивости Дэн И. По её знаку евнухи уставили стол яствами, после чего слуги и евнухи удалились, оставив лишь Сяомань.
Сяомань обычно вела себя так, словно её и вовсе нет, но на этот раз она бросила на Дэн И пару настороженных взглядов. Она чувствовала, что этот человек недобр.
Хотя с первого взгляда было ясно, что этот Дэн И не был силён в ратном деле и не умел сражаться — в отличие от того же Се Яньфана, который хоть и выглядел как хрупкий гунцзы, на деле мог убить.
Впрочем, эти чиновники, даже не владея боевыми искусствами, губили больше людей, чем те, кто умел держать меч.
Они убивали без ножа.
— Тайфу-дажэнь, — с улыбкой произнесла Чу Чжао. — Эти блюда я выбирала лично, отведайте же.
Дэн И холодно ответил:
— Я не голоден.
Чу Чжао присела в лёгком поклоне и с улыбкой сказала:
— Тайфу, не стоит гневаться на меня.
— Раз уж вы, няннян, уже всё решили, то к чему вам слушать других? — отозвался Дэн И. — Поможет мой гнев или нет — неважно, а посему я и не гневаюсь.
Он говорил правду: в этот миг в нём не было злобы, лицо оставалось спокойным, а взгляд — холодным.
Он не сердился, но ему было всё равно.
Чу Чжао тихо вздохнула и сделала шаг вперёд:
— Дэн-дажэнь, — она вновь поклонилась. — А-Чжао благодарит вас.
Она больше не называла себя «я, императрица» и не обращалась к нему как к Тайфу, вернувшись к прежним именованиям. Дэн И посмотрел на неё и бесстрастно произнёс:
— Это долг подданного, я не смею принимать благодарность от няннян.
Чу Чжао сказала:
— То, что раньше вы в гневе отчитывали меня, было вашим долгом подданного, защищающего государя. А то, что вы недовольны моим отъездом из императорского города и столицы — для меня благо.
Дэн И смотрел на неё и молчал.
Девушка открыто улыбнулась:
— Если бы и Тайфу, и Се-сань-гунцзы с жаром уговаривали меня уехать, я бы как раз и не посмела этого сделать.
Она говорила на редкость прямо.
Только когда двое не в ладах, третий может сохранять равновесие.
— Няннян шутит, — промолвил Дэн И. — Разве есть что-то, чего А-Чжао-сяоцзе не посмеет? Согласен я или нет, вещи А-Чжао-сяоцзе уже собраны. Вы ведь только и ждёте ночи, чтобы перемахнуть через стену и скрыться?
Чу Чжао рассмеялась и, взглянув на Сяомань, спросила:
— Сяомань, наши вещи собраны?
«К чему эти странности, никогда не пойму я этих столичных жителей», — Сяомань отвернулась и глухо буркнула:
— Я не знаю, не я их собирала. Спросите у А-Лэ.
Разумеется, Чу Чжао спрашивала не всерьёз. Она с улыбкой смотрела на Дэн И.
Тот помолчал мгновение, протянул руку к стоявшему на столе плодовому чаю, хотел осушить чашу залпом, но помедлил и сказал:
— Мне и впрямь безразлично, уедете вы или нет.
Присутствие Чу Чжао не было для него необходимостью; напротив, возможно, без неё было бы лучше — в его изначальных планах этой девушке места не отводилось.
Но раз уж она появилась…
Он замялся, всё же решив сказать ей чуть больше.
— Я не понимаю.
Он не понимал — ну свидитесь вы, и что с того?
Чу Чжао села напротив него, сама налила себе чашу плодового чая, выпила её до дна и лишь тогда произнесла:
— Это мой отец, а я его дочь. Перед кончиной мы должны увидеться.
— И что с того? — спросил Дэн И. — Вы прекрасно знаете, в каком состоянии ваш отец. Ваша встреча не сможет поднять мёртвого и вернуть к жизни.
Слова эти были такими, что на них и не ответишь. Чу Чжао с лёгкой беспомощностью произнесла:
— Дэн-дажэнь, нельзя же рассуждать подобным образом.
— Простите мою прямоту, няннян, но я именно такой человек, — холодно бросил Дэн И. Он залпом выпил чай и добавил: — В тот день во дворце я уже совершил далекий поклон своей матери.
Даже когда в его руках оказались дарованные императором печать и хуфу, у него и в мыслях не возникло прорываться из дворца, чтобы проверить, в безопасности ли его мать.
— Это бесполезные хлопоты, — отрезал он. — Что они дадут, кроме мимолётного утешения вашему сердцу?
Казалось, и впрямь ничего. Чу Чжао промолчала.
— Человек с самого рождения начинает что-то терять. Мы должны удерживать то, что можем удержать, а не жаждать того, что уходит, — сказал Дэн И. — Особенно такие люди, как мы с вами, достигшие нынешнего положения. Если мы попадём в ловушку трёх ядов: алчности, гнева и невежества1, то не только сами погрязнем в страданиях, но и те, кто рядом с нами, не кончат добром.
Чу Чжао на мгновение замерла:
— Я живу уже так долго, но ещё никто не говорил со мной подобным образом. — С этими словами она подняла чашу с чаем и совершила чинный поклон. — Благодарю учителя за наставление.
Она назвала его учителем.
Дэн И не возражал против этого обращения, но и значения ему не придал. Он лишь заметил:
— Просто раньше вы не занимали это место, и не было нужды говорить вам об этом.
Чу Чжао подумала, что когда-то уже занимала подобное место, но тут же покачала головой. Нет, в той жизни она была императрицей, но совсем не такой, как сейчас. В той жизни она зависела от Сяо Сюня, а в этой — пришла к власти сама.
Положение и впрямь было иным.
Чу Чжао снова осушила чашу с чаем и произнесла:
— Сегодня я пришла поблагодарить учителя. Раз учитель здесь, А-Чжао уходит со спокойным сердцем.
Договорив, она поднялась и вышла.
Сяомань последовала за ней.
«Спокойное сердце… Неужели она так сильно мне доверяет?» — Дэн И остался сидеть за столом. Он взял палочки и принялся медленно есть.
Чу Чжао шла по дворцу. Сопровождавшие её евнухи разошлись, остались лишь она и Сяомань. Когда они ступили в узкий проход между высокими дворцовыми стенами, тьма поглотила их.
В этой темноте Чу Чжао сняла с головы драгоценные шпильки, отстегнула подвески и скинула пышное церемониальное платье, под которым оказалась надета удобная дорожная одежда.
Конечно, она знала, что встреча с отцом не вернёт его к жизни. Это были бесполезные хлопоты, не дающие ничего, кроме утешения.
Но Дэн И не знал одного: ради этих бесполезных хлопот она уже однажды отдала жизнь.
И если она сможет исполнить заветное желание, то и умереть ещё раз — невысокая цена.
Жизнь человеческая коротка и полна невзгод, и возможность исполнить желание сердца — это уже величайшая удача.
- Три яда: алчность, гнев и невежество (贪嗔痴念, tān chēn chī niàn) — в буддизме три основных омрачения сознания, которые приводят к страданиям. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
