Количество стремительно скачущих по столице конных отрядов заметно увеличилось, и проницательный простой люд мгновенно заволновался.
Снова начались какие-то беспорядки?
Идёт охота на ошмётки клана Чжао и Третьего принца? Неужели для этого спустя столько времени требуется задействовать столько войск? Или этих прихвостней так много?
Или же дело в Чжуншань-ване…
Хотя императорский двор никогда не заявлял об этом прямо, подданные заметили странности в поведении Чжуншань-вана. Ни на похоронах покойного императора, ни во время восхождения на престол нового государя Чжуншань-ван словно в воду канул: он не явился сам, не прислал ни посланников, ни даров.
Чжуншань-ван и вправду давно исчез из столицы, но то, что он не объявился в такое время, заставляло людей невольно вспоминать о нём.
Неужели Чжуншань-ван чем-то недоволен?
Или это императорский двор недоволен Чжуншань-ваном?
Неужели не успели утихнуть распри наследного принца и Третьего принца, как намечается раздор между двором и ван-е? Чжуншань-ван — это не принц без собственных земель; у него есть удел, дети, богатства. Если дело дойдёт до настоящей войны, всколыхнётся половина Великой Ся.
По столице тут же поползли самые разные слухи. Но стоило людям приготовиться бежать из города, забирая семьи, как императорский двор объявил: Силиан-ван пошёл в наступление, и император издал указ встретить врага мечом.
Война между двумя государствами — дело куда более серьёзное, чем распря двора с ван-е, ведь она касается всей Великой Ся. Однако на душе у народа, напротив, стало спокойнее. Во-первых, боевые действия в пограничных округах велись далеко, а во-вторых, силянцы уже терпели поражения и раньше. К тому же нападение внешнего врага — это не драка братьев за закрытыми дверями. Особенный отклик вызвал указ, написанный маленьким императором.
В нём юный государь говорил, что внезапно столкнулся с великими переменами: в раздорах императорской семьи он за одну ночь лишился родителей и близких, родные перестали быть родными, а императорский дед скончался от чрезмерной скорби.
Нападение Силиан-вана в момент, когда в его семье случилось такое горе, государь назвал поступком бесчеловечным, присущим лишь скотине, потерявшей всякую совесть.
И хотя ему всего шесть лет, он не боится вступить в этот бой.
Он защитит покой подданных Великой Ся и сохранит земли государства, как делали это покойный император и все предки.
Указ был написан языком ребёнка, во многих фразах сквозила наивность, но никто не стал насмехаться или придираться к несоответствию официальному стилю. Напротив, читая его, люди чувствовали воодушевление, а их глаза наполнялись слезами.
Да, это была настоящая подлость. Такое невозможно терпеть! Пусть император и мал, но Великая Ся огромна и величественна, разве может она терпеть издевательства силянских юнцов?
В одно мгновение страх и тревога покинули столицу. Город наполнился праведным гневом и небывалым подъёмом, а остатки ужаса после мятежей наследного принца и Третьего принца окончательно рассеялись.
— Вот он, подходящий момент, — произнёс Дэн И. — Силиан-ван решил, что настал его час, но на самом деле это звёздный час Его Величества.
После этой войны авторитет маленького императора в глазах народа неизбежно взлетит. Люди будут оберегать его как собственное дитя и почитать как верховного правителя.
Он посмотрел на сидящего напротив Се Яньфана и слегка улыбнулся.
— Манифест сань-гунцзы написан превосходно.
В этом тексте не было ни капли изящного слога, но искренность ребёнка и доступность смысла были поразительны. Похвала Дэн И была совершенно чистосердечной.
Он искренне восхищался Се Яньфаном — таланты и умение этого гунцзы вести дела были безупречны.
Впрочем, это было лишь восхищение.
Се Яньфан улыбнулся в ответ:
— Тайфу тоже проявил решительность.
Ранее в императорском дворе разгорелись споры о том, стоит ли объявлять о начале войны в пограничном округе. Большинство чиновников были против, утверждая, что череда происшествий подорвёт спокойствие народа и приведёт к смуте. Но Дэн И одним ударом положил конец дискуссиям, не позволив никому возразить: нужно объявить об этом всему миру, нужно собирать войска и назначать полководцев.
— Дэн И! — в ярости выкрикнул один старый чиновник прямо в зале собраний. — Чей это двор? Неужели твои слова весят столько же, сколько девять треножников?
Дэн И посмотрел на старика, улыбнулся и кивнул:
— Этот чиновник по поручению покойного императора является правителем-регентом. В данный момент это действительно мой двор, и я, исполняя волю ушедшего государя, действительно смею сказать, что мои слова весят столько же, сколько девять треножников.
Даже если кто-то и думал так про себя, произнести подобное вслух было верхом дерзости. Неужели это и есть безумная заносчивость ничтожного человека, добившегося успеха? Старый чиновник от ярости лишился чувств, но Дэн И не стал церемониться: он даже не позвал лекарей, а просто велел запретной страже вытащить старика вон.
Больше никто не смел возражать.
Се Яньфан тоже не спорил. Более того, как только Дэн И закончил говорить, он представил проект манифеста, составленный им от имени императора.
В этом вопросе Се Яньфан и Дэн И были единодушны.
— Всё это ради Великой Ся, — с улыбкой сказал Дэн И.
Се Яньфан кивнул и добавил:
— Ради Его Величества. Даже если это сопряжено с опасностью, результат будет благим.
Хотя они говорили об одном и том же, смысл в их словах таился разный.
Ни один из них не стал развивать тему. Сейчас Великая Ся и Его Величество были одинаково важны. А если в будущем придётся выбирать, что из этого важнее…
Это случится в будущем.
Однако в другом вопросе их мнения разошлись.
Чу Чжао.
Дэн И требовал, чтобы Чу Чжао вернулась.
— Нападение в пути — достаточное доказательство того, что за ней следят, — сказал он. — Теперь, когда в пограничном округе началась война, риски в дороге стали ещё выше.
Хотя в стенах двора он превращал риски в боевой дух, Дэн И понимал, насколько сурова реальность. Она была куда страшнее, чем представлял себе народ. И главная опасность исходила даже не из пограничного округа, а от Чжуншань-вана.
— Пока там Чу Линь, Силиан-ван не сможет легко прорваться. Но с Чжуншань-ваном всё иначе.
— Великая Ся раз за разом сталкивается с потрясениями. Для Силиан-вана это удачный момент, но для Чжуншань-вана нападение Силиан-вана — момент ещё более выгодный.
— Я бы не хотел, чтобы следующей новостью стало то, как Силиан-ван держит императрицу у ворот столицы, требуя их открыть.
Услышав это, Се Яньфан не смог сдержать улыбку.
Дэн И остался серьёзен. Он посмотрел на Се Яньфана мрачным взглядом:
— Если это случится, я посоветую императрице покончить с собой — ради достоинства Великой Ся и её собственного.
Се Яньфан с улыбкой кивнул:
— Хорошо, так будет очень правильно. Тогда дурная слава Чжуншань-вана станет несмываемой. — Не давая Дэн И вставить ни слова, он продолжил: — Она лично пережила нападение. Смертельная опасность, таившаяся в нём, известна ей лучше, чем нам. Поэтому я полагаю, что Чу-сяоцзе сама понимает, как ей поступить.
Дэн И усмехнулся:
— Если бы она действительно что-то понимала, то не стала бы покидать императорский город в такое время. Сыновний долг достоин понимания, но помимо того, что она дочь своих родителей, она ещё и императрица целого государства. Если же она не желает быть императрицей, я не прочь заменить её кем-то другим.
С этими словами он взмахнул рукавом и вышел.
Когда Дэн И скрылся, в комнату вошёл ожидавший у дверей Цай-бо.
— Нрав у Тайфу и впрямь непростой, — негромко произнёс он.
Се Яньфан улыбнулся:
— Ничего не поделаешь. Будучи Тайфу и правителем-регентом, было бы бедой не иметь такого нрава.
Гнев Дэн И наполовину был его истинной натурой, а на другую половину — маской.
Всего несколько месяцев назад Дэн И был человеком, который при каждом удобном случае подносил дары, льстил и искал покровительства.
Раньше многие гадали, как Дэн И удержится на своём месте, теперь стало ясно — за счёт вспыльчивости и жестокости.
Ему больше не нужно было никому льстить; теперь другие должны были льстить ему, подносить дары и искать его расположения.
— Сейчас в государстве ещё не утихли волнения, а в новую усадьбу Тайфу подношения везут и днём, и ночью, — с иронией заметил Цай-бо. — И он никого не стесняется.
— Роль злодея для Дэн И, выходца из низов и человека без связей, — лучший способ, — сказал Се Яньфан и тонко улыбнулся. — И для нашего А-Юя это тоже к лучшему.
Взгляд Цай-бо мгновенно стал острым. Всё верно: то, что Дэн И так самовластен в совете, высокомерен, жаден до власти и богатства, — всё это приведёт к тому, что, когда император начнёт править лично, первым делом он избавится от него. Ни один государь не потерпит существования такого Тайфу.
И когда такой Тайфу будет повержен, весь двор встретит это ликованием, прославляя мудрость Его Величества.
— Этот Дэн И на каждом шагу твердит, что всё ради Великой Ся, — холодно усмехнулся Цай-бо. — Что ж, будем надеяться, что он станет поучительным примером для потомков.
Но это дела будущего, и Се Яньфан не тратил на них много сил — впереди было слишком много переменных. Сейчас важнее всего было настоящее.
— Те, кто напал на А-Чжао-сяоцзе, скорее всего, люди Чжуншань-вана. — Се Яньфан вздохнул и потер лоб. — Похоже, во внезапном наступлении Силиан-вана тоже не обошлось без заслуг Чжуншань-вана.
Цай-бо нахмурился.
— Гунцзы, велите Чу-сяоцзе вернуться, — сказал он. — Она ведь и вправду не просто частное лицо.
За её спиной стоит армия Лунвэйцзюнь и огромные пограничные войска Чу Линя.
Если она попадёт в руки Чжуншань-вана, это будет означать, что и Лунвэйцзюнь, и Чу Линь окажутся во власти Чжуншань-вана.
— Дэн И сказал, что если Чжуншань-ван захватит Чу-сяоцзе в заложницы и прикажет открыть ворота, он убьёт её, но я не думаю, что Чу Линь решится убить собственную дочь.
Он не только не сделает этого, но даже может ради дочери убить — Сяо Юя.
Чу Линь — человек, стоящий на пороге смерти, и к тому же тот, кто мог быть близким другом безумному императору, а затем разорвать с ним отношения и проявлять неуважение на протяжении десяти с лишним лет; такой человек тоже безумец.
Се Яньфан опустил руку, не выразив ни согласия, ни протеста.
— Я напишу ей письмо, — сказал он.
Он знал, что таких людей, как он, трудно в чём-либо убедить.
Он попробует: сможет ли он подчинить себе эту девушку, которая ещё не до конца стала подобной ему?
По сравнению с напряжённостью при императорском дворе, негодованием народа и боевым духом солдат, подобным радуге, Се Яньлай казался гораздо более беззаботным.
Государственные дела не требовали его участия в спорах, военными делами он тоже не интересовался; он сидел в покоях императора, глядя на ребёнка перед собой.
У ребёнка больше не было прежних порывов близости, он смотрел на него с застывшим лицом.
— Я хочу обсудить с тобой одно дело, — Се Яньлай вёл себя даже непринуждённее, чем раньше. Он упёрся локтями в стол, приподняв уголки фениксовых глаз.
Сяо Юй посмотрел на него:
— Говори.
Он больше не называл его дядей и не называл Се-дажэнем, словно перед ним был незнакомец.
Се Яньлаю было совершенно всё равно. Он посмотрел на дитя, и уголки его глаз-фениксов слегка приподнялись:
— Ты использовал меня несколько раз, теперь пришёл черёд тебе позволить мне использовать тебя.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
