Издалека доносились глухие удары ночного барабана за стенами Запретного города.
Наступила глубокая ночь. Ответы на дворцовые известия ещё не были закончены, а плечи и шея уже невыносимо ныли.
Он бросил кисть на стол и откинулся назад, разминая шею. Его взгляд невольно метнулся в сторону внешнего зала, где была она.
Сквозь несколько слоёв занавесей её силуэт в тусклом свете свечи казался расплывчатым. Похоже, она уснула, склонившись над столом.
За несколько часов она ни разу его не потревожила. За исключением ужина, она всё время молча сидела за столом, выполняя его поручения.
Её «послушание» его даже удивило.
Он смотрел на неё. Её сгорбленная фигурка казалась такой хрупкой, и он вдруг вспомнил, как она в тот день прижималась к нему.
Мягкое, ароматное женское тело.
Её взгляд, её слова, интонации, её бесстрашие — всё это было соблазнительно.
В конце концов, он был молодым мужчиной в расцвете сил.
Он знал близость и понимал, что происходит между мужчиной и женщиной.
А она?
Он потянулся к чашке с чаем, и в голове снова пронеслось воспоминание о том, как она «случайно» коснулась его ниже пояса.
Чай был обжигающе горячим, кончики пальцев зазудели.
В этой ночной тишине от таких мыслей кости, казалось, ломило от желания, а кровь закипала в жилах, вызывая лёгкую дрожь.
Она крепко спала.
А он не мог усидеть на месте. Стоило ему взглянуть на неё, как в голове против воли всплывали непристойные картины…
Рука сама собой потянулась вниз.
Он представлял, как она склонилась не над твёрдым столом, а над его телом. Её глаза отстранённо смотрят на него, её умеющие дерзить губы приоткрыты, а её тонкие, непокорные пальцы ласкают его, сжимают, заставляя его тихо стонать от наслаждения.
Как непотребно.
Она будет его подданной. Он так холоден с ней, и всё же в этот самый миг мысленно творит с ней такое.
Но чем непотребнее, тем острее возбуждение.
Особое, запретное удовольствие…
Из его горла вырвался тихий, сдавленный стон. Ладонь наполнилась липкой влагой. Лишь спустя какое-то время он смог собрать растерянные мысли и открыл глаза.
Стоило ему поднять взгляд, как занавесь колыхнулась от дуновения ветра. Она, неизвестно когда проснувшись, сидела прямо за столом. Лёгкая улыбка играла на её губах, а взгляд был пристально устремлён на него, ловя каждое его движение.
Её лицо то скрывалось, то появлялось за газовой занавесью. Издалека её взгляд казался ему острым, как игла, отчего всё его тело зудело и ныло.
Он резко пришёл в себя.
Он что, обезумел?
Должно быть, он обезумел, раз решился на такое здесь и сейчас.
В тиши ночи, в собственном дворце, он, с головой, полной её обнажённых образов, дошёл до такого исступления, что забыл о её присутствии всего в десяти чжанах от него.
Под её пристальным взглядом он увидел, как она поднялась, взяла со своего стола несколько докладов и направилась к нему. Она даже потёрла глаза рукавом, словно и впрямь только что проснулась.
Он засомневался в том, что видел мгновение назад. Её взгляд сейчас был таким мягким. Наверняка она ничего не заметила… Да и как она могла заметить? Высокие углы стола скрывали всё, что было ниже его пояса. Сидя там, она никак не могла ничего увидеть.
Она откинула занавесь и медленно подошла к его столу. Положив на него несколько докладов, она тихо сказала:
— Ваша слуга хотела бы задать Вашему Высочеству несколько вопросов.
Он поднял глаза на её лицо — нежное, румяное, сияющее. В тусклом свете свечи оно отливало золотом. В её глазах, казалось, мерцали мириады звёзд, сияющих и манящих. Её губы, когда она говорила, были словно очерчены киноварью. От одного её вида его только что успокоившееся тело вновь охватил жар.
Кто бы мог подумать, что она — та самая грязная, растрёпанная девчонка, что когда-то жалась к нему в объятиях и не могла связать и двух слов.
За несколько предыдущих встреч он и не замечал, какой притягательной была её внешность, каким соблазнительным — её облик.
Шэнь Чжишу, будучи от природы повесой, часто смеялся над тем, что он не разбирается в женской красоте. Он видел лишь, красива женщина или нет, но не умел ценить её внутреннюю, утончённую прелесть.
Он и впрямь не разбирался в женской красоте.
Его мать-императрица некогда была первой красавицей Поднебесной. Ни одна женщина не могла сравниться с ней ни красотой, ни талантом, ни отвагой. С самого детства он слышал от отца, что его мать одним лишь взглядом могла покорить душу и сердце. Как после этого он мог найти в мире женщину, чья красота поразила бы его?
Но она была другой.
Она не была писаной красавицей, но каждое её слово, каждый её поступок притягивали его.
Он всегда действовал решительно и чётко, но с ней так не получалось. Особенно после того, как он представил их близость.
Даже сейчас, когда она просто стояла рядом, опустив глаза, и тихо говорила с ним, его воображение рисовало картины, о которых он не должен был и помышлять.
Годами он был поглощён государственными и военными делами, и женская ласка не была для него чем-то необходимым. Он знал, что телесная страсть и душевные чувства не всегда связаны.
Хоть он и находил её соблазнительной, в своём сердце он был уверен.
— Ваше Высочество?
Она говорила с ним, но, не видя ответа, была вынуждена позвать его снова.
Он очнулся от мыслей и, положив руку на принесённые ею доклады, вскинул бровь.
— О чём ты хочешь спросить? — Он раздвинул их пальцем и пробежал глазами. Увидев, что все они касаются Чаоани, он, кажется, всё понял и пролистал их внимательнее.
Один доклад касался открытия рыночной торговли между восемью округами Чаоани и северным государством Цзянь. Другой — его указа о наказании чиновников из военного ведомства Чаоани по делу о лагере в Цинчжоу.
Видя, что он уже читает, она не стала вдаваться в подробности и спросила прямо:
— Есть ли у Вашего Высочества иные планы относительно северного Цзянь?
При этих словах его рука, державшая доклад, напряглась. Боковым зрением он заметил уверенное выражение на её лице, и в душе его по неведомой причине снова вспыхнул гнев.
— Твой ранг — всего лишь младший шестой. Ты не имеешь права задавать такие вопросы.
Она поджала губы и замолчала.
Его гневный тон лишь подтвердил её догадку.
В прошлом императрица и Пин-ван объединили Поднебесную, но не пошли войной на северный Цзянь. И хотя Цзянь признал себя вассалом, за эти годы число посольств с данью становилось всё меньше и меньше.
Он просил императрицу издать указ об открытии пограничной торговли, а сам инкогнито отправился в Чаоань, чтобы лично проверить состояние обороны в лагере Цинчжоу и десятках других крепостей на северной границе. А затем устроил разнос в военном ведомстве Чаоани из-за упадка в том самом лагере.
Если бы всё это не вызвало у неё подозрений, то она, Мэн Тинхуэй, была бы недостойна своего звания саньюань цзиди.
То, что он годами незаметно участвовал в управлении государством, не означало, что он собирается идти по пути, проложенному его родителями.
Он смотрел на неё со смешанным чувством. В его сердце была настороженность, но в ней уже появилась трещина.
То, что она разгадала его замыслы, вызвало досаду, но вместе с тем и какие-то иные, смутные чувства.
Кажется, что-то вспомнив, она вдруг потянулась за кистью, лежавшей на его столе.
— Ваша слуга хочет кое-что написать для Вашего Высочества.
Её полная, мягкая грудь слегка коснулась его локтя.
По его руке пробежала дрожь, словно пламя скользнуло от шеи вниз, к пояснице, и воспламенило его.
Она, будто ничего не заметив, взяла кисть, обмакнула её в тушь и повернулась к нему.
Его дыхание стало немного тяжелее. Взгляд застыл на её лице, но глаза против воли косились на её грудь.
Хоть алое чиновничье платье и было свободным, пояс с роговой пряжкой туго стягивал талию, отчего её прекрасные формы выглядели особенно соблазнительно.
Она посмотрела на него и вдруг подалась вперёд.
— Ваша слуга угадала мысли Вашего Высочества?
На этот раз её полная, мягкая грудь полностью прижалась к его телу.
В её глазах мелькнула лёгкая усмешка, и она продолжила:
— Давно известно, что Ваше Высочество не жалует женской ласки. Но кто бы знал, что вы предпочитаете утешаться в одиночестве…
Его тело на миг застыло. Резким движением он прижал её к столу за спиной и, склонившись, произнёс:
— Мэн Тинхуэй, за твоё неоднократное оскорбление высшего придётся заплатить.
Она видела.
Она точно всё видела.
Её дерзость, проявленная несколько раз за один день, окончательно вывела его из себя.
Под его рукой её тело обмякло, податливо распластавшись на столе. Глаза её по-прежнему сияли, а голос оставался таким же нарочито-спокойным.
— На вашей слуге и так уже клеймо подхалимки. Что бы Ваше Высочество ни пожелало сделать, вам не о чем беспокоиться.
Он уловил скрытый смысл её слов, и его бровь слегка изогнулась.
Это была и тонкая насмешка над тем, как он обошёлся с ней ранее, и одновременно попытка выяснить, с какой целью он позволил этой дурной славе окружить её имя.
Её губы по-прежнему были поразительно алыми, полными и сочными, как ягоды, но глубина её глаз была угольно-чёрной. Она недвижно смотрела на него, словно и вправду ожидая его «бесцеремонности».
Но он отпустил её, медленно выпрямился и сказал:
— Слезай.
Она опустила ресницы, скрывая блеск в глазах, и, повинуясь его словам, оттолкнулась от стола.
Он развернулся, взял кисть, расстелил бумагу и, склонившись, что-то написал. Затем протянул ей. Когда он заговорил снова, его голос был таким хриплым, что его едва можно было разобрать:
— Завтра возвращайся в Академию Ханьлинь. Возьми это и найди Лю Жэня. Скажи, что это от меня, и что ты будешь работать в архивном отделе под началом Фан Хуая, изучая историю предыдущей династии. Больше не нужно являться в Восточный дворец на должность чжихоу.
Она протянула руку, приняла записку и тихо хмыкнула в ответ. Её голос тоже был с хрипотцой.
Он смотрел на неё. Мгновение назад её дерзость, казалось, была безгранична, она произносила одну за другой вольные речи, не боясь, что он и впрямь проявит здесь «бесцеремонность»… но сейчас на её лице было отстранённое и почтительное выражение.
Она аккуратно сложила тонкий лист бумаги и убрала его в рукав. Затем подошла и привела в порядок разбросанные по столу доклады о Чаоани.
— Ваша слуга забыл упомянуть: все поручения, что Ваше Высочество дали днём, исполнены, — сказала она, глядя на него.
Он молчал, глядя, как она медленно пятится к выходу.
Но, сделав несколько шагов, у самых дверей зала она обернулась. В её глазах горел тёплый свет, алые губы приоткрылись:
— Вашу слугу не приняли старые сановники в Академии Ханьлинь. Они не желали давать мне настоящую должность, а вмешательство чиновника Шэнь привело к тому, что меня направили в Восточный дворец на должность чжихоу. Сердце вашей слуги принадлежит народу и императору, как я могу желать оставаться под крылом Вашего Высочества? Сегодняшние дерзкие и непочтительные поступки не были продиктованы истинными намерениями вашей слуги. Я лишь хотела, чтобы Ваше Высочество отправило меня обратно в Академию Ханьлинь. Теперь, имея на руках ваш указ, я смогу спокойно исполнять свои обязанности в архивном отделе. Ваша слуга благодарит Ваше Высочество и надеется, что вы не станете гневаться за прошлые прегрешения.
Он стоял прямо, как струна, слушая, как она медленно, слово за словом, произносит эту речь. Выражение его лица не изменилось.
Она издалека поклонилась ему и, развернувшись, вышла из зала.
С глухим стуком тяжёлые двери зала закрылись, но створки его собственного сердца, казалось, в тот же миг распахнулись. Этот ясный, сильный, звонкий щелчок заставил его невольно поднести руку к груди.
Неважно, были ли у неё на него виды. Неважно, чем на самом деле была вызвана её сегодняшняя дерзость. Он не мог отрицать, что эта женщина затронула его сердце.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
