Его крик был полон безумной и ледяной свирепости.
Гу Цинчжи, казалось, ничего не замечала. Она накрыла аромалампу крышкой и отставила её в сторону. Придерживая одной рукой рукав, другой она придвинула к себе заранее приготовленный поднос. На подносе из сандалового дерева с золотой каймой стояли кувшин вина и две чарки. Перевернув чарки, она взялась за кувшин, собираясь налить вино.
— Что ты собираетесь делать? — Сяо Чанцин сделал широкий шаг вперёд и накрыл её руку, державшую кувшин; в его ровном голосе промелькнула паника.
— Дянься не стоит беспокоиться, — Гу Цинчжи мягко отвела его руку и наполнила обе чарки. Подняв одну из них, она почтительно поднесла её Сяо Чанцину, вглядываясь в него с едва заметной улыбкой. — Есть ли в вине яд, дянься знает лучше меня. Этой чаркой я выражаю почтение дянься и благодарю вас.
С тех пор как семья Гу оказалась в тюрьме, он использовал все возможные способы, чтобы не дать ей ни малейшего шанса на самоубийство. Покои были полны тайных стражей, повсюду были глаза, и любая вещь, попадавшая к ней в руки, проверялась снова и снова.
Сяо Чанцин молча смотрел на неё, и его взгляд был столь пронзительным, словно он хотел пронзить саму её душу, но он так и не шевельнулся.
— Что такое? Дянься кажется, что я всё ещё способна на какую-то хитрость? — нежно улыбнулась Гу Цинчжи, запрокинула голову и осушила чарку. — Ведь это вино Цинчжи, которое я приготовила своими руками.
Сяо Чанцин дернулся, желая помешать ей, но чарка уже была пуста. Скользнув взглядом по второй чарке, он без малейших колебаний подхватил её и выпил до капли:
— Даже если ты умрёшь, тебе не удастся избавиться от меня.
Коротко рассмеявшись, Гу Цинчжи сложила руки на коленях и, выпрямившись, посмотрела на Сяо Чанцина:
— О благородном облике дянься, подобном нефриту, я слышала в девичьих покоях на каждом пиру; юные девы не уставали возносить вам хвалы. Я до сих пор помню, как пять лет назад впервые услышала имя дянься: тогда вы, будучи всего лишь пятнадцатилетним юношей, поразили мир, вступив в спор с великими конфуцианскими учёными в Государственной академии литературы.
— Поразил мир, — Сяо Чанцин горько усмехнулся и задумчиво посмотрел на неё. — Но не смог поразить лишь тебя одну.
Едва заметно нахмурившись, Гу Цинчжи сохранила спокойную улыбку:
— Дянься слишком упрям. Или же то, что невозможно заполучить, всегда кажется более ценным…
Она на мгновение замолчала, и в её равнодушном взгляде промелькнула отрешённость:
— Когда мне было девять лет, моя а-нян, лежа на смертном одре, сжала мою руку и сказала: в этой жизни можно делать что угодно, но нельзя отдавать своё сердце мужчине. В тот миг, когда а-нян закрыла глаза, моё сердце ушло вслед за ней. Женщина без сердца, разумеется, бесстрастна.
Сделав тихий вдох, Гу Цинчжи продолжала благостно улыбаться:
— А-нян говорила, что женщина в этом мире может жить счастливо и свободно, только если она лишена чувств.
— Посмотрите, дянься, с каким глубоким почтением мой а-де относился к а-нян? После её смерти он предпочёл остаться без законного сына, но так и не взял вторую жену. И всё же моя а-нян умерла в глубокой печали.
Гу Цинчжи с улыбкой покачала головой:
— Это случилось потому, что она была жадной. А-де был главой семьи Гу, разве могли его тело и душа принадлежать только ей? А-нян глубоко любила почитавшего её а-де, но не получала взамен такой же исключительной преданности. Она не хотела становиться ревнивой и уродливой женщиной, поэтому ей оставалось лишь глубоко в сердце прятать всё горе и боль, отчего она и угасла. Всё это — ошибки, рождённые чувствами.
— Цинцин… — Сяо Чанцин, казалось, начал понимать, что она имеет в виду.
Он вспомнил их медовый месяц: он тоже хотел поднести к её ногам всё самое лучшее, что было в мире. До сегодняшнего дня в его глазах и сердце была только она. Но она всегда оставалась холодной и сдержанной, проявляя решительность и рассудительность в любых делах. Ему казалось, что все его дары и даже он сам не стоят в её глазах ни гроша.
В юности он, будучи гордым любимцем судьбы, использовал крайние меры, чтобы вызвать её ревность и привлечь внимание.
Будучи принцем, он прибегал к самым унизительным способам, надеясь добиться её любви.
Но он никогда не задумывался о том, как он будет оберегать её сердце после того, как завоюет его.
Он не думал об этом, а она никогда не давала ему шанса.
Теперь он не мог даже предположить: если бы она действительно была предана ему всем сердцем, смог бы он выстоять перед давлением матери и отца-императора, смог бы он изменить судьбу семьи Гу и уберечь её от боли?
— Даже а-де был таким, что уж говорить о дянься, — Гу Цинчжи пристально посмотрела на Сяо Чанцина. — Дянься, с того самого дня, как императорский указ о браке прибыл в дом Гу, я знала, что нашу семью ждёт такой финал. Знала, что семья Гу в конце концов разобьётся в кровь, а наш союз подойдёт к концу. Как же я могла позволить себе чувства к дянься?
— Если рассуждать о мужчинах в этом мире, дянься действительно прекрасен. Вы одарены в науках и военном деле, обладаете благородным характером, вы — истинный благородный человек. Винить стоит лишь то, что Гу Цинчжи не из тех недалёких женщин, чьи глаза видят лишь любовь и ограничиваются заботами внутреннего двора. А потому преданное сердце дянься было обречено на… кхм…
Она больше не могла терпеть режущую боль в животе; влажное, пахнущее кровью тепло неудержимо потекло вниз.
— Цинцин! — Сяо Чанцин в смятении перепрыгнул через столик и подхватил Гу Цинчжи на руки. Увидев на полу под ней огромное пятно крови, он в ужасе и неверии посмотрел на слабеющую Гу Цинчжи и закричал наружу, подобно загнанному зверю: — Императорского врача! Быстрее зовите императорского врача!
Люди, охранявшие дверь, так испугались, что даже не посмели войти с расспросами и бросились со всех ног прочь.
— Дянься… — голос Гу Цинчжи наконец зазвучал слабо. Впервые она лежала в его объятиях как хрупкая женщина. Она улыбалась ему, и её улыбка была подобна расцветающему ночному кактусу — тихая красота, окутанная ночной прохладой. — Я не только женщина без сердца и чувств, я ещё и жестокая, беспощадная женщина. Смотрите, я смогла поднять руку даже на собственную плоть и кровь…
— Не говори больше, не говори, прошу тебя, замолчи! — Сяо Чанцин никогда не чувствовал такой боли. Казалось, тысячи насекомых грызут всё его тело, сердце, печень, селезёнку и лёгкие; даже в костях пульсировала боль, заставляя его желать в безумии выть.
— Семьи Гу больше нет, и дочь семьи Гу не может оставаться в живых. Её жизнь лишь не давала бы людям забыть о железной воле и жестокости Бися. А моя гордость, гордость Гу Цинчжи, не позволяет мне жить, ловя чужие взгляды… влача жалкое существование.
Когда волна острой боли отступила, Гу Цинчжи снова обрела спокойствие:
— Ребёнку без матери в этом мрачном императорском доме пришлось бы слишком трудно и горестно. Да, я эгоистична. Раз я не могу защитить его, не могу подарить ему радость и беззаботность, я не желаю приводить его в этот мир с его коварными людскими сердцами…
Крупные капли слёз падали из его полных муки глаз. Взгляд Сяо Чанцина был полон боли, сравнимой лишь с вырыванием сердца из груди:
— Гу Цинчжи, Гу Цинчжи, ты жестока, как же ты жестока…
В этот миг Гу Цинчжи всё ещё могла одарить Сяо Чанцина сияющей и чистой улыбкой. Её постепенно тускнеющий взор упал на перевёрнутый Сяо Чанцином столик, неподалёку от которого валялась опрокинутая аромалампа.
Она не хотела жить, и никто не мог ей помешать, никто не мог её спасти.
Гу Цинчжи, первая среди Девяти выдающихся талантов столицы, была искусна в игре на гуцине и шахматах, в каллиграфии и живописи, в рукоделии и кулинарии; она считалась образцом для всех благородных дев. Но никто не знал, даже этот человек, деливший с ней ложе и любивший её три года, не догадывался, что больше всего она преуспела в искусстве парфюмерии.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
