Шэнь Юньань говорил резонно. Шэнь Сихэ отвела взгляд и посмотрела на него: его ввалившиеся глаза окружили глубокие тени, а изнуренное лицо в свете колеблющихся свечей казалось высеченным из камня. Прежде сокрытый в ножнах драгоценный меч теперь явил свою остроту.
Словно почувствовав на себе взор сестры, Шэнь Юньань посмотрел на нее и, через силу растянув губы, ободряюще улыбнулся.
Шэнь Сихэ поспешно опустила голову, ее сердце наполнилось самобичеванием и чувством вины.
Посовещавшись, генералы решили по очереди нести ночное бдение у гроба Шэнь Юэшаня. В первую ночь вызвался Гэн Лянчэн, и никто не стал с ним спорить.
— Принеси еще один комплект траурного облачения, — велел Сяо Хуаян Тянь Юаню.
Тянь Юань немедленно исполнил приказ и вскоре принес подходящее для Сяо Хуаяна одеяние. Тайцзы переоделся и накинул поверх плеч мешковину.
— Дянься, Дянься, этот поступок не соответствует ритуалам, — поспешил вмешаться Сяо Чанфэн, увидев, что Сяо Хуаян собирается опуститься на колени подле Шэнь Сихэ.
Сяо Хуаян был тайцзы. Пока ван Северо-Запада был жив, он оставался его подданным, а после смерти Шэнь Юэшаня Сяо Хуаян тем более не мог преклонять перед ним колени, а уж тем более носить по нему траур.
— В этот миг здесь нет тайцзы, есть лишь зять семьи Шэнь, — Сяо Хуаян выпрямился и опустился на колени. — Для зятя носить траур по тестю — закон Неба и Земли.
Шэнь Юньань невольно взглянул на Сяо Хуаяна. Он не знал, как тайцзы удалось убедить а-де, но после поездки в столицу тот дал согласие на брак тайцзы и Ю-Ю. А-де не раз говорил ему, что тайцзы — человек необыкновенный.
Если он действительно будет предан Ю-Ю всем сердцем, это станет величайшим счастьем в её жизни.
Хотя а-де не мог быть уверен, как далеко простирается искренность тайцзы, Шэнь Юньань никогда прежде не видел, чтобы отец так кем-то восхищался. То, что Сяо Хуаян сумел прибыть в час, когда Ю-Ю нуждалась в нем больше всего, и, отбросив величие своего титула, надел траур как простой зять — одного этого было достаточно, чтобы превзойти бесчисленное множество сынов небесного дома.
Они стояли на коленях до глубокой ночи, пока Шэнь Юньань, жалея сестру, не сказал:
— Ю-Ю, иди отдохни немного, а-де не станет винить тебя.
Шэнь Сихэ едва заметно покачала головой. Она посмотрела на Сяо Хуаяна. В присутствии Сяо Чанфэна тайцзы то и дело заходился в кашле. Из-за того, что Шэнь Сихэ и Сяо Хуаян оставались здесь, Сяо Чанфэн, хоть и не нес бдение, не смел уйти: если с этими двумя что-то случится, ему можно будет не возвращаться в столицу.
Шэнь Сихэ не могла отослать Сяо Чанфэна, и Сяо Хуаяну приходилось несладко. Даже Шэнь Юньань дважды пытался уговорить его уйти, но тайцзы упрямо стоял на своем, пока в конце концов силы не оставили его, и он не лишился чувств, упав прямо в объятия Шэнь Сихэ.
Это тут же вызвало суматоху, и Шэнь Юньань, воспользовавшись случаем, отправил сестру присматривать за Сяо Хуаяном.
Сяо Хуаяна перенесли в покои Шэнь Сихэ. Как только лишние люди ушли, он открыл глаза. Его серебристые зрачки сияли энергией, и в них не было ни следа слабости.
Шэнь Сихэ, конечно, знала, что он притворяется. Она молча сидела подле него. Она понимала: он прикинулся, что упал в обморок, лишь для того, чтобы она могла с полным правом остаться подле него и ухаживать за ним. В конце концов, он был тайцзы, и если бы с ним что-то случилось, это было бы трудно объяснить императорскому двору. Так ей не пришлось бы и дальше притворяться и страдать снаружи.
— Отчего ты так печальна? — спросил Сяо Хуаян, притягивая ее к себе.
— На сердце тяжело от вины, я не знаю, как в будущем смотреть в глаза а-сюну… — Шэнь Сихэ никогда в жизни не обманывала Шэнь Юньаня, и это было впервые.
— Такова была воля тестя, не тревожься. Завтра, как только посланцы Бися прибудут в город, я уведу твоего а-сюна, чтобы ему не пришлось больше стоять у гроба, и тогда я открою ему всю правду, — теперь Шэнь Юньаню оставалось лишь уйти в тень, связаться с доверенными людьми и неусыпно следить за каждым шагом Гэн Лянчэна.
Шэнь Сихэ взглянула на него и снова промолчала — она просто не знала, что сказать.
Ее подавленность передалась и Сяо Хуаяну, и радость покинула его.
— У меня есть для тебя добрая весть.
— Какая? — спросила Шэнь Сихэ.
— Ци-дафу сказал, что слышал в Сиюе о недуге, подобном моему. Случилось это несколько десятилетий назад. Нужно провести тайное расследование. Если удастся разузнать о делах минувших лет, возможно, станет ясно, что за яд в моем теле, — Шэнь Сихэ называла Се Юньхуая «Ци-дафу», и Сяо Хуаян вторил ей, следуя обычаю «муж поет, жена подпевает»1.
— Неужели правда? — глаза Шэнь Сихэ вспыхнули. Это действительно была прекрасная весть. Сейчас ничто не заботило ее больше, чем яд в теле Сяо Хуаяна, ведь если противоядие не найдется в ближайшие три-пять лет, его организм просто не выдержит.
Даже если это не смертельный яд, за годы пребывания в теле, несмотря на все старания искусных лекарей, он продолжал разрушать его внутренние органы.
— Да, — увидев ее нескрываемую радость, Сяо Хуаян почувствовал, как тучи на его сердце рассеиваются, а в душе становится сладко, словно от меда.
Она не хотела его ранней смерти, а значит, была готова состариться вместе с ним.
Поэтому он не решился сказать ей правду: Се Юньхуай лишь упомянул, что слышал некую легенду, связанную с тайной древнего королевства в Сиюе, которое бесследно исчезло в одну ночь более двадцати лет назад. Искать концы в этой истории — всё равно что иголку в море2.
Но, в конце концов, это была хоть какая-то надежда.
Ободренная доброй вестью, Шэнь Сихэ наконец нашла в себе силы поговорить с ним о делах.
— Ты не планируешь устроить засаду на тех, кого прислал Бися?
Шэнь Сихэ думала, что Сяо Хуаян не позволит людям, которых привел Пэй Чжань, войти в столицу Северо-Запада и нападет на них в пути.
— Как ты думаешь, Ю-Ю, кто больше всех рад смерти тестя? — спросил Сяо Хуаян.
Первым порывом Шэнь Сихэ было назвать императора Юнина, но, поразмыслив, она ответила:
— Тюрки.
С тех пор как Шэнь Юэшань в пятнадцать лет вышел на поле боя и прославился в первом же сражении, он был для тюрок непреодолимой горой. За тридцать с лишним лет войн было не счесть, особенно в те годы, когда император Юнин погряз в смуте, вызванной евнухами — тогда враг наступал с особой яростью.
Если бы не Шэнь Юэшань, император Юнин вряд ли удержался бы на троне.
И вот Шэнь Юэшаня не стало. Должно быть, сейчас тюрки празднуют всей страной. Вполне вероятно, что они уже выжидают момент, чтобы начать войну. Пока боевой дух Северо-Запада подорван смертью их полководца, они могут решиться на крупное вторжение, чтобы смыть позор долгих лет унижений от руки Шэнь Юэшаня.
— Ты хочешь отправить Пэй Чжаня на поле боя, — мгновенно поняла замысел Сяо Хуаяна Шэнь Сихэ.
— Бися знает, что я прибыл на Северо-Запад. Он прислал Пэй Чжаня, чтобы следить за мной. Если я сделаю неверный шаг и с Пэй Чжанем что-то случится, Цзин-ван вступит со мной в смертельную схватку, а Бися сможет спокойно наблюдать со стороны.
Хотя Сяо Хуаяну и Сяо Чанъяню суждено было столкнуться в битве, он не собирался раскрывать карты так рано, а тем более потакать желаниям Бися. У императора есть план Чжан Ляна, а у него — своя осадная лестница.
— К тому же сегодня, когда я въезжал в город, я увидел… — Сяо Хуаян высказал еще одно опасение. — Народ Северо-Запада охвачен великой скорбью. Если им не дать разумного объяснения, мы раним их сердца.
Того факта, что Гэн Лянчэн переметнулся на сторону Бися, было недостаточно, особенно при отсутствии улик. Доказательства тайного сговора с Цзячэнь-тайцзы тоже не утешили бы обманутых жителей. Но если вскроется сговор Гэн Лянчэна с тюрками, народ с облегчением примет и восхвалит мнимую смерть Шэнь Юэшаня.
- Муж поет, жена подпевает (妇唱夫随, fù chàng fū suí) — идиома, означающая полное согласие и гармонию между супругами. ↩︎
- Иголка в море (大海捞针, dà hǎi lāo zhēn) — образное выражение, означающее попытку найти что-то почти невозможное; аналог «искать иголку в стоге сена». ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
