То, как охотно Ю Саньнин признала свою вину, изумило не только императора Юнина, но и Сяо Чанминя, стоявшего на коленях подле неё.
Они ожидали, что она хотя бы попытается оправдаться, или на её лице отразится тень паники и растерянности, или она начнет молить о пощаде.
Однако Ю Саньнин хранила неестественное спокойствие. Она глубоко склонилась, коснувшись лбом пола, и во всем главном зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как падает иголка.
— У всякого поступка есть причина. Я желаю знать, почему ты подсыпала лекарство Бу Шыцзы! — сурово спросил император Юнин.
Ю Саньнин продолжала неподвижно лежать, не отвечая в ту же секунду.
Император Юнин, не дождавшись ответа, нетерпеливо прикрикнул:
— Я задаю вопрос, а ты не смеешь отвечать? Кто наделил тебя такой дерзостью?
Ю Саньнин вздрогнула и лишь тогда слегка приподняла голову, устремив взор в пол перед собой:
— Бися… моя пятая мэймэй уже давно питает чувства к Бу Шыцзы, но тщетно. Она умоляла меня помочь ей, и я, поддавшись минутной слабости и состраданию, совершила этот неразумный поступок.
Лицо Цуй Цзиньбая изменилось, стоило ему услышать это.
Император Юнин некоторое время пристально смотрел на Ю Саньнин, а затем перевел взгляд на Цуй Цзиньбая:
— Говорила ли об этом Ю-унянцзы?
Цуй Цзиньбай сложил руки в приветствии и поклонился:
— В ответ Бися: когда я допрашивал Ю-унянцзы, она не упоминала об этом. Все показания Ю-унянцзы я уже изложил в докладе вашему величеству.
В донесении Цуй Цзиньбая говорилось, что Ю-унянцзы якобы ничего не знала. Когда отец и мать пришли уговаривать её сказать, будто она влюблена в Бу Шыцзы и сама подсыпала ему лекарство, она лишь выслушала их наставления, но, увидев отравленное угощение, тут же рассказала о том, что родители велели ей дать ложные показания.
— Ступайте, приведите Ю-унянцзы, — велел император Юнин своим людям.
Тем временем вести о допросе в зале усердного правления достигли Дунгуна. Сяо Хуаян писал картину, а Шэнь Сихэ занималась дворцовыми делами.
Выслушав доклад Тянь Юаня, Сяо Хуаян отложил кисть и повернулся к Шэнь Сихэ, которая, казалось, пропустила всё мимо ушей:
— Моя новая вторая невестка и впрямь обладает некоторыми способностями.
— Ложный выпад, чтобы спастись, отбросив хвост 1, — Шэнь Сихэ продолжала писать, ни на миг не останавливая руку.
Ю Саньнин всегда была неглупа. На этот раз она проявила находчивость и обманула Цуй Цзиньбая, выиграв время, чтобы замести следы и избежать немедленной кары.
— Ты… не вмешаешься? — Сяо Хуаян слегка замялся.
— Почему я должна вмешиваться? — Шэнь Сихэ подняла глаза на Сяо Хуаяна. — Только потому, что она в какой-то мере умна? Должна ли я вредить ей лишь для того, чтобы она не стала мне врагом в будущем?
Сяо Хуаян молча вскинул брови.
— Она действительно умна, и я вовсе не настолько самонадеянна, чтобы презирать её острый ум. Но в этом мире бессчетное множество способных людей. Неужели я должна нападать на каждого встречного только потому, что он мне не друг?
Шэнь Сихэ прекрасно понимала, что Ю Саньнин умна и к тому же нечиста на руку. Но что с того? Ю Саньнин никогда по-настоящему не посягала на её интересы.
Шэнь Сихэ не была ни поборницей справедливости, вершащей небесный суд, ни узколобым человеком, который не выносит чужой прозорливости. Неужели только из-за того, что ей не нравилась Ю Саньнин и её вечные интриги, она должна была решиться на убийство?
Шэнь Сихэ не была ни тираном, ни диктатором, и подобный властный стиль поведения был ей чужд.
— Второй принц Чжао-ван весьма амбициозен, а его супруга во всём ему вторит. В будущем она вполне может стать твоим врагом, — снова заговорил Сяо Хуаян.
— Это дело будущего, — Шэнь Сихэ закрыла лежащий перед ней документ. — Бэйчэнь, никто не может знать наверняка, что случится потом. У Дай-ванфэй тоже нечистые помыслы, неужели мне стоит нанести удар по ней уже сейчас? Способы Синь-вана весьма искусны, неужели я должна заранее помешать ему найти жену? То же касается и Цзин-вана. За будущей супругой Ле-ван-дянься стоит восточно-северная армейская охрана — неужели мне и здесь нужно быть настороже?
Нельзя питать враждебность к кому-то лишь потому, что в поместье Чжао-вана нашелся крупица ума. Это не предотвращение беды, а скудоумие и зависть к сильным.
Если я буду опасаться каждого, то не превращусь ли в жалкое существо, которое повсюду видит врагов и пребывает в вечном страхе?
— Если ты не уничтожишь её сегодня, а в будущем она оперится и ранит тебя, не пожалеешь ли ты о своём нынешнем выборе? — спросил Сяо Хуаян.
— Сегодня у меня нет причин лишать её жизни. Афродизиак для А-Линь был подсыпан не её рукой и не по её замыслу. Чжао-ван-дянься пытался навредить А-Линь, но она сама нанесла ответный удар. Я, как подруга А-Линь, на её стороне, но не имею права действовать через её голову, чтобы восстановить справедливость. То, как противостоять Чжао-ван-дянься — дело самой А-Линь и её способностей. Если жизнь А-Линь окажется под угрозой, я, как подруга, непременно помогу. Точно так же Чжао-ванфэй, как жена Чжао-вана, строит планы ради своего мужа.
У Шэнь Сихэ были свои принципы, и она ни капли не сомневалась в их правильности:
— Если в будущем она захочет потягаться со мной силами — пусть пробует. Если я окажусь слабее и проиграю, то лишь потому, что моё мастерство уступило чужому.
Сяо Хуаян, заложив руки за спину, подошел к Шэнь Сихэ. Его взгляд был глубоким и пристальным, он смотрел на неё так, будто никогда не мог насмотреться вдоволь.
Мельком взглянув на него, Шэнь Сихэ открыла следующий документ и, читая, произнесла:
— Бэйчэнь, мир многолики, и слишком многие люди думают, чувствуют, заботятся и стремятся к иному, нежели мы. Пусть даже мы с тобой не отличаемся излишней добротой, мы и не злодеи, но мы не можем искоренять тех, кто на нас не похож. Это — величайшее предостережение для правителя.
Они были рождены для высочайшего престола. Императору, правящему миром, более всего следует избегать того, чтобы действовать, руководствуясь лишь личными симпатиями.
— Манеры правителя — не таить сомнений в сердце; сомневаться же в меру — в этом добродетель монарха 2, — Сяо Хуаян разложил лист бумаги, взял кисть и одним росчерком, подобным плывущим облакам и текучей воде, вывел эти двенадцать знаков.
Удовлетворенно осмотрев плод своих трудов, он повернулся к Тянь Юаню:
— Позже отдай это в оправу и повесь в кабинете, общем для меня и тайцзыфэй.
Это было наставление для потомков, которых подарит ему Ю-Ю.
Манеры правителя заключаются в том, чтобы не быть мнительным; можно сомневаться, но нужно знать в этом меру — именно так куется добродетель истинного владыки.
Именно так Шэнь Сихэ относилась к Ю Саньнин.
Многие поступки Ю Саньнин в глазах Шэнь Сихэ были лишены добродетели, но Шэнь Сихэ не была ей ни родней, ни близким человеком, чтобы поучать. И какими бы неприглядными ни были дела Ю Саньнин, они не задевали интересов Шэнь Сихэ, а та никогда бы не стала вмешиваться без нужды, прикрываясь лозунгами о справедливости.
Она никогда не была из тех, кто сует нос в чужие дела.
Супруги обменялись улыбками и, более не поминая эту особу, вернулись к своим занятиям.
В зале усердного правления появилась Ю-унянцзы, приведенная из Далисы. Представ перед императором, она, дрожа от страха, принялась мотать головой:
— Бися, я ни в коем случае не питала чувств к Бу Шыцзы и никогда не просила Чжао-ванфэй о помощи. Чжао-ванфэй оклеветала меня!
Каждая сторона стояла на своём. Ю Саньнин с убитым видом посмотрела на младшую сестру:
— Мэймэй, дело дошло до этого, почему ты всё ещё не желаешь признаться? В твоих покоях до сих пор хранится украденный тобой портрет Бу Шыцзы, который ты вешала у изголовья кровати. Ты сама говорила мне, что только глядя на него, можешь спокойно уснуть. Если бы ты не угрожала мне смертью, говоря, что если я не помогу, то ты разобьешь себе голову в моей свадебной комнате в день моего торжества, как бы я могла…
—
- Ложный выпад, чтобы спастись, отбросив хвост (虚晃一招，断尾保命, xū huàng yī zhāo, duàn wěi bǎo mìng) — фразеологизм, означающий отвлекающий маневр или принесение малой жертвы ради спасения собственной жизни. ↩︎
- Манеры правителя — не таить сомнений в сердце; сомневаться же в меру — в этом добродетель монарха (君王之度，不疑于心；疑之有度，是为君德, jūn wáng zhī dù, bù yí yú xīn; yí zhī yǒu dù, shì wéi jūn dé) — афоризм о балансе между доверием и подозрительностью в управлении государством. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
