Раньше ей очень нравился запах Чэнь И, она всегда любила уютно устраиваться у него на шее и вдыхать его, но теперь ее обоняние стало настолько острым, что могло сравниться с чутьем шаманки. Ему приходилось держаться от нее как минимум в полутора метрах; постельные утехи стали совершенно невозможны, и даже поцелуи, объятия и ласки превратились в несбыточную мечту.
Ребенок в животе не позволял ему и Мяо лежать на одной кровати. Теперь Чэнь И оставалось только спать на полу, обняв подушку; свернувшись калачиком, он в одиночестве поднимал голову и смотрел, как Мяо Цзин спит на кровати — мирно и послушно.
Привыкнув к хорошим дням с большими рыбами и мясом, теперь он жил настолько постно, что всё напоминало «один — прозрачный, два — белых»1. Каждое утро Чэнь И стирал свое нижнее белье с видом собаки из дома, где траур, и ни о каком сиянии жизни не могло быть и речи.
Бывали и нежные минуты. Дождавшись, когда Мяо Цзин уснет, Чэнь И тайком пробирался на кровать, приподнимал ее ночную сорочку и гладил все еще плоский живот. Он легонько тыкал и постукивал по нему пальцем, упрашивая Сяо Энджел высоко поднять благородную руку и пощадить их обоих. Они впервые стали родителями на чужбине и надеялись, что все пройдет мирно и гладко, без лишних трудностей.
Про себя он бормотал, что месть благородного мужа не поздна и через десять лет: если родится сын, он его хотя бы разок побьет, чтобы выпустить пар, а если дочь — отправит ее в будущем спать на пол.
Снова переведя взгляд на это чистое и безмятежное спящее лицо, он заметил, что она, кажется, похудела — личико стало совсем крошечным и бледным, губы тоже потеряли цвет. Пушистые реснички были отчетливо видны; она казалась одновременно хрупкой и сильной. Он тихонько приблизился, колеблясь, стоит ли запечатлеть легкий поцелуй на ее щеке или переносице.
Маленький человек во сне слегка взмахнула ресницами и, не открывая глаз, приподняла уголки губ. Ее голос звучал устало, с легкой протяжностью:
— Я задерживаю дыхание и даю тебе десять секунд, чтобы ты подошел ко мне поближе.
Чэнь И стремительно сжал ее в объятиях, то и дело проходясь руками вверх и вниз. Рот его тоже не бездельничал: чмок-чмок, он осыпал поцелуями всё — от лба Мяо Цзин до щек и подбородка. В конце он ловко перевернулся и за десять секунд, на одном дыхании, улегся обратно на пол.
Мяо Цзин медленно выдохнула, глядя, как его силуэт вылетает за полог кровати. Ей было и смешно, и немного грустно.
Дома не хватало помощников, поэтому Чэнь И нанял няню, которая приходила днем заниматься хозяйством. Это была родственница из семьи Цзино по имени Мэй Цзи Сы. Ей было за сорок, и она уже стала бабушкой. Мэй Цзи Сы умела готовить очень вкусные колумбийские блюда, а Мяо Цзин научила ее готовить простую китайскую еду — пустую рисовую кашу и куриный суп в керамическом горшочке. Именно на этих двух блюдах она продержалась весь ранний период беременности.
Раз уж нужно было содержать семью и кормить рты, Чэнь И стал относиться к работе с еще большим рвением, чтобы как минимум иметь возможность вырастить ребенка в животе. В то время он начал брать крупные заказы на несколько десятков и более сотни тысяч американских долларов. Конечно, он стал более занятым, но, по крайней мере, деньги перестали быть проблемой. Он по-прежнему ходил в бильярдную; на самом деле бильярдная была отличным местом для обсуждения дел. И в бильярде, и в бизнесе в равной степени присутствует природа азартной игры. Чэнь И всегда бил точно, умел распознавать людей, действовал устойчиво и смотрел на вещи открыто.
Когда ранний период беременности благополучно миновал, симптомы у Мяо Цзин внезапно исчезли за одну ночь. Настроение постепенно улучшалось, энергии прибавилось, а живот начал слегка округляться.
Чэнь И, наконец, отбыл свой срок, когда можно было только смотреть, но не трогать. Преисполненный бодрости, он вернулся в кровать, ощущая радость от обретения утраченного. К тому же обследование прошло успешно, и врач сообщил, что умеренная половая жизнь допустима. В его темных глазах внезапно зажегся призрачный огонек, и он бросил Мяо Цзин такой взгляд, который можно было только понять, но нельзя выразить словами.
Однако у Мяо Цзин начался период психологической чувствительности; она стала меланхоличной и крайне привязчивой.
Вкусы начали меняться, ее потянуло на кислое и острое. В обед ей не хотелось есть рабочий паек из бургеров и картошки фри, она желала рыбу с маринованной зеленью, бобо-цзи и жареные яйца с помидорами. Они обошли почти все китайские рестораны Боготы. Позже она долгое время твердила, что хочет тайской еды. В Боготе удалось найти один азиатский ресторан, владельцем которого был бирманец; там готовили тайскую, вьетнамскую и бирманскую кухню. Они ходили туда дважды в неделю. Рядом с рестораном находился детский сад. Каждый раз, проходя мимо и глядя на красивых, мягких и нежных маленьких метисов, Мяо Цзин не могла удержаться — ее взгляд смягчался, и она обязательно останавливалась посмотреть на них. Глядя на детей, ее глаза затуманивались слезами, и она говорила, что вспомнила свою бабушку.
Мяо Цзин также не могла смотреть на любые трогательные сцены, даже на фотографии или по телевизору. В то время ей часто было как-то тяжело на душе, это чувство невозможно было описать, словно рыбья кость застряла в горле. Только когда Чэнь И обнимал ее, ей становилось спокойнее. Она вдруг вспоминала какую-нибудь деталь из далекого прошлого, вспоминала далекую родину… нет, она даже не была уверена, где находится ее родной край.
Чэнь И коснулся уголков ее влажных глаз; ее похожие на стеклянные шарики зрачки застилала пелена блестящих слез. Он нежно назвал ее «милая крошка», «послушная мэймэй».
— Ты меня любишь? — спросила она, чисто и ясно глядя на него. — Чэнь И, ты меня любишь?
— Конечно, я тебя люблю.
— Но ты был так груб со мной, тебе было так всё равно. Твоя любовь ко мне строится лишь на том, что я люблю тебя сильнее.
Чэнь И осекся и спустя мгновение ответил:
— Давай так: ты люби меня немного меньше, отдай часть своей любви ребенку в животе, и позволь мне любить тебя даже сильнее, чем ребенка. Обещаю, я буду любить тебя больше любого человека в этом мире, включая себя самого. О чем бы ты ни попросила, я ни в чем не откажу.
Она положила голову на сгиб его локтя, погладила его по плечу и ласково сказала:
— Тогда приготовишь мне тарелку мапо тофу? И еще миску обжигающе горячего белого риса, суп из ребрышек с морской капустой, а также немного мороженого.
Он вздрогнул всем телом и оцепенело опустил голову:
— Сейчас три часа утра… ты… правда совсем не думаешь о моих чувствах?
- Один — прозрачный, два — белых (一清二白, yī qīng èr bái) — идиома, означающая предельную ясность или, в данном контексте, крайнюю простоту и отсутствие излишеств.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
