Дождавшись, когда вернётся Бо-цзы, Чэнь И пошёл домой, собираясь принять душ и взять несколько сменных вещей.
Дома никого не было.
Но это был уже не тот дом, который он покинул. Всё было идеально чистым. Двери обеих спален были открыты, дверь на балкон — тоже, для проветривания. Исчез специфический запах сырости и затхлости, присущий старым квартирам на нижних этажах. Вместо этого в воздухе витала свежесть, прохлада и тонкий, приятный аромат.
На столе лежали свежие фрукты, в холодильнике — половина арбуза, несколько видов свежих овощей, яйца, молоко, пиво.
Мяо Цзин вернулась, не сказав ни слова.
Чэнь И сел на стул и закурил. Сжимая зубами фильтр, он задумался. Выкурив одну сигарету, он больше не мог сидеть на месте и вышел на улицу.
Внизу он как раз столкнулся с возвращавшейся Мяо Цзин.
Мяо Цзин выходила по делам: сходить в банк, потом в салон связи поменять сим-карту, разобраться с личным делом и регистрацией, да и просто освоиться. Она прожила в Тэнчэне десять лет, но на самом деле мало где бывала и город знала плохо.
Она шла под светло-жёлтым зонтиком в мелкий цветочек. В его свете её лицо казалось фарфорово-белым. Маленькое личико, алые губы, белые зубы, брови, словно нарисованные тушью, и ясные глаза. Стройная, худая, с какой-то изящной, летящей мягкостью в движениях. Но характер её отнюдь не был мягким, она не казалась ни покладистой, ни дружелюбной. Наоборот, от неё веяло холодной гордостью, она стояла особняком. Простая блузка с длинным рукавом и брюки свободно сидели на ней, но каждый шаг, каждая складка на одежде лишь подчёркивали утончённую красоту её фигуры.
Чэнь И стоял под солнцем, мрачно насупив брови, и смотрел, как она медленно подходит.
— Чэнь И.
— Дай мне свой номер телефона. Старым ты больше не пользуешься? Он давно неактивен.
Она как раз поменяла сим-карту. Остановившись перед ним, она достала телефон, ожидая, когда он продиктует номер.
Он нетерпеливо отвернулся и, сдерживая раздражение, холодно продиктовал ряд цифр.
Телефон в её кармане завибрировал, а затем зазвонил. Услышав звук, Мяо Цзин сбросила вызов.
— Это мой новый номер, сохрани его тоже.
Он холодно ответил и, разминувшись с ней, пошёл своей дорогой. Мяо Цзин тоже ничего не сказала, вошла в подъезд, сложила зонт и поднялась наверх.
Через пятнадцать минут телефон пиликнул — сообщение с незнакомого номера.
Не кури дома.
Мужчина с непроницаемым лицом нажимал на кнопки телефона, сохранил номер, ввёл имя «Мяо Цзин» и принял её заявку в друзья в WeChat.
Первое сообщение…
Во сколько вернёшься вечером? Оконная щеколда сломана.
Чёртов ад!
Чэнь И вспомнил, что, проторчав два дня в бильярдной, он, вернувшись домой, выкурил всего одну сигарету. Ни душ не принял, ни вещи не взял. Придётся возвращаться.
Он снова пришёл домой в десять вечера. Мяо Цзин ещё не спала. Увидев его, она спросила, ел ли он, и если нет, то она может что-нибудь приготовить.
Он ледяным тоном ответил, что поел, и прошёл прямо в свою комнату. Комната была тщательно прибрана. Он начал искать своё полотенце и, не сдержавшись, глубоко вдохнул и, уперев руки в бока, спросил:
— Где моё полотенце?
— Оно было слишком старое, я его выбросила, — Мяо Цзин протянула ему новое. — Вот, возьми, я купила.
Светло-голубое широкое банное полотенце, мягкое и нежное… старое полотенце Мяо Цзин пустила на половую тряпку.
Чэнь И стиснул зубы так, что на висках вздулись вены. Схватив полотенце, он с грохотом закрыл за собой дверь в ванную. Все баночки и склянки на полке были другими. Обычно он мылся с головы до ног одним куском мыла. Ту Ли оставила после себя кучу пёстрых флаконов, но теперь их и след простыл, а вместо них стоял совершенно незнакомый набор.
В дверь постучали:
— Новое мыло в шкафчике под раковиной, сам распакуй.
В ванной шумела вода.
Выйдя из душа, Чэнь И был мрачнее тучи. Через мгновение он вышел из комнаты, полностью одетый, сел на диван, вытряхнул из пачки сигарету, зажал её в зубах и поджёг. Вспыхнул огонёк, он глубоко затянулся, поднял веки и медленно выдохнул.
Запах табака был густым, крепким, с нотками гари. Мощный, насыщенный вкус, в котором сквозь гладкость проступала шероховатость, — неровный, тернистый.
— Мяо Цзин, нам надо поговорить.
Мяо Цзин уже собиралась спать. Она открыла дверь и, прислонившись к косяку, посмотрела на него.
— Переоденься и выйди, — сказал он, глядя на неё сквозь дым. Его глаза тоже были затянуты лёгкой дымкой, тёмные и зловещие.
На ней было обычное серое платье-майка с тонкими чашечками, длиной до середины бедра. Но материал, «ледяной шёлк», был необыкновенно мягким и облегающим. Талия была такой тонкой, что её, казалось, можно обхватить руками, ноги — длинные и прямые, кожа — гладкая, как белый фарфор. Она развернулась и ушла в комнату. Через минуту вышла уже в другой одежде: на тонких плечах держалась белая ночная рубашка длиной почти до щиколоток. Свободная и просторная, она, наоборот, ещё больше подчёркивала стройность и хрупкость скрытой под ней фигуры.
Мяо Цзин села на диван и, глядя на него, произнесла ясным голосом:
— Я же сказала, дома курить нельзя.
— Ц.
Он цокнул языком, упёр его в щёку изнутри и искоса взглянул на неё с полным безразличием. Медленно сделав пару затяжек, он неторопливо выпустил кольца дыма, а затем лениво откинулся на спинку дивана, закинув длинные, обтянутые джинсами ноги на кофейный столик. Поза была развязной и вульгарной. Мяо Цзин сквозь дым видела его насмешливые глаза. Она поджала губы и молчала. Было очевидно, что она недовольна.
Он тоже был недоволен. Они упёрлись, выясняя, кто кого возьмёт измором.
— На кого ты училась в университете? Какую работу нашла?
— Скажу — всё равно не поймёшь, — равнодушно ответила Мяо Цзин, но, подумав, добавила: — Зарплата восемь тысяч в месяц, плюс разные надбавки, в конце года премия. Вполне прилично.
Чэнь И усмехнулся:
— Я и вправду не понимаю вас, студентов. Пахали столько лет, мир повидали, и довольны восемью тысячами в месяц?
Мяо Цзин отвернулась:
— Я сама себя обеспечиваю, чем тут быть недовольной?
— Где угодно можно себя обеспечивать, зачем ты вернулась?
— Работать, жить, день за днём.
— Мало ли где можно жить, обязательно было сюда тащиться? — На столе не было пепельницы, и он стряхнул пепел прямо на пол. Его густые брови сошлись, взгляд стал холодным и властным. — Что я тебе тогда сказал? Катись подальше, чем дальше, тем лучше.
Мяо Цзин упрямо вытянула шею, не глядя на него, и молчала. Она широко раскрыла глаза, и свет в них затрепетал, заструился.
Через некоторое время он снова заговорил, и в голосе его кололся лёд:
— А твоя мать? Нашла её?
— Давно замужем, родила сына. Они открыли закусочную, так что она и с ребёнком сидит, и на кухне помогает, очень занята.
Остаток сигареты он докурил в молчании.
— Переезжай в общежитие от работы, — сказал он наконец, опустив глаза. — Или я сниму тебе квартиру.
— Не буду, — отрезала Мяо Цзин.
— Твою мать, ты смерти ищешь, что ли? — Его челюсти напряглись, желваки заходили под кожей. Глаза его сверкали, вся свирепость вырвалась наружу. Он швырнул окурок на пол и закричал: — Думаешь, я рад тебя видеть?
Она повернула голову и, глядя на его наглый, властный, готовый сожрать её вид, впилась в него холодным взглядом и произнесла спокойным тоном:
— Я сказала, дома не курить. И пол за собой вытри.
Чэнь И снова чиркнул зажигалкой и, прикурив от окурка, с задиристым видом зажал сигарету в уголке рта. Белый дым поплыл прямо на неё. Мяо Цзин нахмурилась, встала и подошла ближе. От неё пахнуло лёгким, тонким ароматом. Её изящные пальцы выхватили сигарету у него изо рта и затушили её о край столика. Затем пачка сигарет и зажигалка были конфискованы и брошены в мусорное ведро. Стоявший на столе кувшин с лимонной водой был целиком вылит туда же, чтобы всё размокло. Развернувшись, она вернулась в комнату — всё одним махом.
Дверь в спальню с грохотом захлопнулась.
Он сидел на диване и смотрел на это представление, исполненное, словно по нотам, и, скрежеща зубами, рассмеялся от злости.
— Мяо Цзин, ну ты даёшь1.
- Ну ты даёшь (你好样的 / nǐ hǎo yàng de) — дословно «ты хорошего образца». Это многозначное выражение, которое в зависимости от тона и контекста может быть как искренней похвалой («молодец», «отлично сработано!»), так и, как в данном случае, саркастическим или озлобленным выражением невольного восхищения чьей-либо дерзостью или смелостью.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
