Эта женщина определённо не была такой красавицей, на которую каждый бы обернулся.
Заурядные черты лица, веснушки, едва заметно рассыпанные у клиновидного носа. Она и сама беспокоилась об этом, но всё же на весеннем поле, где колыхались тысячи цветов, она кротко улыбнулась: «И всё же мне нравится стоять под солнцем».
— Вы говорите, что я похожа на яичницу цвета солнца? Ха-ха, точь-в-точь то, что сказал Сюэна-сяньшэн.
Манеры её были достойными, но с лёгким оттенком беспечности. Её нельзя было назвать тихой, но и красноречием она не блистала. Стоило ей оказаться рядом, как люди чувствовали тепло; стоило увидеть её притягательную добрую улыбку, как невольно начинали улыбаться в ответ. Даже слушая игру на флейте самого младшего из братьев, она хлопала в ладоши и весело смеялась. Хотя она и не была несравненной красавицей, она определённо была женщиной, до которой невозможно дотянуться.
Даже будучи их младшим братом, он не мог разобрать, кто из тройняшек есть кто, но эта женщина никогда не ошибалась. Она могла без колебаний указать на того старшего брата, который встретил её и увёл с собой, когда изначально она должна была стать любимой наложницей их отца.
Думаю, когда говорят о судьбоносной встрече, имеют в виду именно их двоих.
Поэтому Цю Ин сбежал — сбежал от неё, сбежал от старшего брата, сбежал от собственного сердца, сбежал от той любви… кажется, это было зимой, когда ему было шестнадцать или семнадцать лет.
Хотя он ещё не стал чиновником, временами он замещал брата на службе при императорском дворе.
В Хоугун он заходил часто: иногда — чтобы узнать новости о Его Величестве и гунцзы от придворных дам, иногда — просто чтобы развеять скуку. Поэтому он частенько даже назначенные свидания бросал без внимания, повинуясь лишь своему настроению.
В ту ночь он потерял интерес к влюблённой в него дворцовой служанке и решил её оставить.
Вместо этого он захотел найти тихое место и, сам того не заметив, забрёл в Хоугун. Внезапно он увидел, как сверху падает что-то белое. Он поднял взгляд к ночному небу и с улыбкой смотрел на зиму, в которой тихо кружились снежинки.
— Снег идёт?..
Вероятно, из-за падающего мелкого снега и фонарей прекрасный сад озарился слабым белым светом.
Цю Ин рассеянно осматривал окрестности, сворачивая в сторону галереи, — и тут он замер.
Какая-то придворная дама в одиночестве танцевала в засыпанном снегом саду.
С веером в одной руке, тихо и самозабвенно, она исполняла приковывающий взгляд танец Сянъяолянь — танец безответной любви, которой никогда не суждено сбыться.
Только когда она взмахнула своей белой тонкой рукой и веер, подобно мечу, внезапно полетел в его сторону, Цю Ин осознал, что всё это время стоял как вкопанный. Он поймал летящий веер одной рукой и одновременно услышал пронзительный, властный голос:
— Кто здесь?
Цю Ин почему-то и не думал убегать. Нет, вернее будет сказать, что его онемевшие от холода ноги вовсе не слушались его. Перед Цю Ин, двигаясь совершенно не так, как подобает придворной даме, предстала красавица, чьё изящество и благородство напоминали белую лилию. Ей было около двадцати лет — возможно, чуть больше, чем ему самому.
Она нахмурилась, явно не понимая, почему он не убегает, а затем в замешательстве широко раскрыла глаза.
— Что случилось? Произошло что-то печальное?
Только в этот момент Цю Ин заметил, что плачет.
Разумеется, он засуетился и поспешно раскрыл пойманный веер, закрывая им лицо. В этом жесте не было и следа того изящества и утончённости, за которые его будут прославлять в будущем.
— По… пожалуйста, не смотрите на меня…
Он и не ожидал, что, едва открыв рот, он не только не скроет своего замешательства, но и почувствует такой стыд, что захочет немедленно умереть.
К тому же увиденный танец всё кружился у него в голове, а катившиеся слёзы застилали взор.
Цю Ин уже не знал, что делать, и лишь прислонился к соседним перилам.
Снежинки кружились в воздухе. Та, в кого Цю Ин впервые влюбился, любила человека, чьё имя было связано со снегом. Сколько бы усилий он ни приложил, Цю Ин никогда не смог бы превзойти того старшего брата. Нет, правильнее сказать, он и не собирался его превосходить. Сам Цю Ин гордился тем, что у него есть такой брат, и тем, что может оказать ему хоть малейшую поддержку.
Хотя двое любимых им людей были очень счастливы, Цю Ин было мучительно больно смотреть на них. Поэтому ему оставалось только бежать.
Она была похожа на яичницу цвета солнца. Пусть она и не была ослепительно красива, она была особеннее всех остальных.
Как бы сильно он ни любил её, ни любил её, ни любил её…
Эта женщина никогда не станет его.
После этого в душе Цю Ина так и не наступило понимание, и он последовал за ней в её тёплые покои.
Её спальня отличалась от комнат обычных придворных дам: здесь не было ни роскошной утвари, ни пышных украшений. Лишь в вазе стояла одинокая ветка. Цю Ин подумал, что она наверняка вырастила её сама. В этой комнате Цю Ин, отчаянно прикрывавший лицо веером, был отправлен на постель за ширмой.
Она мягко протянула ему множество камней фэйши (примечание: раскалённые камни, завёрнутые в одеяло или ткань для согрева тела) и полотенце.
— Дай-ка мне свою верхнюю одежду. А потом поспи немного. Отдыхать на этой кровати можно любому.
— А?
— Манжета порвалась. Нужно починить её — должно быть, зацепило, когда летел веер. Прости.
Цю Ин взглянул: и правда, порвана. Хотя в повреждённой одежде не было ничего страшного, Цю Ин без лишних слов передал ей верхнее платье. Сменив одежду, он обнял тёплые камни фэйши, обмотался полотенцем и, не ложась на постель, сел прямо возле ширмы. Послышался стук открываемой шкатулки для шитья за ширмой. Цю Ин не сводил глаз с зажатого в руках веера, и постепенно его руки и ноги согрелись, а сознание начало затуманиваться.
Полусонный Цю Ин путанно пробормотал:
— Я ведь так люблю тебя, но когда я вижу, как ты счастлива, у меня на сердце становится невыносимо больно.
— Вот как. А я сейчас очень счастлива. Намного счастливее, чем если бы видела твоё печальное лицо.
— Это всё софистика, ты совсем не счастлива. Если так будет продолжаться до тех пор, пока я не стану стариком, что мне делать?!
Она улыбнулась, словно бабочка взмахнула крыльями.
— Ты вырос в счастье. С моей точки зрения, ты счастлив до предела.
Сказав это, она продолжила чинить одежду. Её негромкий голос был полон бескрайних чувств, и в нём росла ещё более глубокая любовь.
Она танцевала Сянъяолянь, а Цю Ин отрешённо ронял слёзы — они оба заметили друг друга.
— Ведь у меня ничего нет. Иногда мне кажется невероятным даже крошечное счастье. Из страха потери мне достаточно лишь одного. Достаточно просто любить его. От одной его улыбки моё сердце замирает.
— Я боюсь счастья, потому что никто не говорил мне, что я имею на него право. И сейчас мне тоже страшно: позволят ли мне обрести счастье в любви к другому человеку? Если это сон, то, когда я проснусь, я точно не смогу жить дальше.
Этот чарующий нежный голос звучал не для ничтожного Цю Ина.
Всё это предназначалось тому, кого она любила. От этого на душе становилось досадно.
— Я глубоко люблю его, люблю сильнее, чем кто-либо другой. Для меня, у которой ничего нет, это уже величайшее счастье…
Засыпающий Цю Ин, услышав это, немного рассердился.
— Если бы ты просто посмотрела в мою сторону, я был бы уже вполне доволен.
— Я так не думаю. Поэтому мне остаётся только бежать. И во все последующие дни я буду только и делать, что бежать.
— Разве это плохо? В жизни каждого человека случаются самые разные вещи.
Она безмятежно улыбнулась. Это было всё, что она могла сказать Цю Ину.
На следующее утро Цю Ин, проснувшись, увидел, что в комнате осталась лишь груда цеолитов, крепко зажатый в руке веер и аккуратно сложенная верхняя одежда. Заметив своеобразные стежки в форме молнии, он понял, что прошлая ночь не была сном, и невольно почувствовал облегчение.
Он не мог никому об этом рассказать. Хотя он всё лучше умел скрывать свои чувства, постоянное бегство от реальности загнало его в тупик.
Разве это не хорошо?
Боль, годами копившаяся в глубине души, растаяла вместе со слезами.
Позже, сдав государственные экзамены и вновь встретив её в Хоугун, Цю Ин обнаружил, что она совершенно забыла о его существовании. Хотя это немного удручало, возможность того, что она окончательно стёрла из памяти его бессердечного, если честно, принесла ему вздох облегчения. В конце концов, он был единственным, с кем эта безупречно способная нюйгуань, проявлявшая ко всем исключительное почтение, позволяла себе говорить в столь непринуждённом тоне.
К тому же она по-прежнему любила того человека. Цю Ин тоже был этому рад.
Он не раз ловил себя на мысли, что слишком навязчив. Никто не мог пошатнуть ту преданность, с которой она продолжала тосковать по тому единственному.
Для Цю Ин эта цзецзе навсегда оставалась недосягаемой.
И в её сердце навеки была сокрыта эта несбыточная мечта.
Для Цю Ин она была и цзецзе, и отражением его самого. Он капризничал перед ней, подтверждая своё положение. Ему хотелось, чтобы она хоть на миг оглянулась на него. Нет, скорее он желал, чтобы она никогда не пыталась угождать другим. Подгоняемый этими эгоистичными и противоречивыми желаниями, Цю Ин постоянно вмешивался в её дела, то и дело вызывая её гнев.
Его успокаивало то, что она никогда не заискивала перед ним, но в то же время это немного задевало его самолюбие.
Время от времени Цю Ин доставал тот веер и вспоминал её слова.
— Я люблю его. Люблю больше всех на свете. Для меня, у которой ничего нет, этого счастья уже достаточно.
Эти нежные слова, произнесённые лишь однажды и адресованные другому мужчине, раз за разом отзывались в его сердце.
— Я придерживаюсь моногамии, но в то же время выступаю против того, чтобы дочери семьи Лань входили в Хоугун.
Глава Мэньсяшэн Ван Цзи нахмурился.
— Семья Лань никогда не присылает дочерей без определённой цели. Пока всё не прояснится, лучше воздержаться от того, чтобы бросаться на закинутую наживку.
Лю Хуэй от всей души поблагодарил Ван Цзи-дажэнь за совет. Если Ван Цзи против, то это дело можно пока отложить.
Когда он с радостью посмотрел на Ван Цзи, то встретил его пронзительный взгляд. В этом взгляде не было негативных эмоций — казалось, он испытывает решимость Лю Хуэй. Ван Цзи тихо выдохнул.
— Ваше Величество, у меня есть к вам вопрос. Почему вы оказываете столь высокое доверие семи благородным семействам Цай?
— Ван Цзи-дажэнь?
— Хоть раз эти две семьи сделали всё возможное ради вас или страны? Семья Лань до сих пор не вернула своих чиновников на службу, а семья Хун ради одного лишь главы семьи без колебаний парализовала жизнь в Гуйян.
Лю Хуэй невольно затаил дыхание.
— Те двое, которым вы пожаловали ирисы, рано или поздно тоже покинут вас. Рядовым чиновникам нет дела до подоплёки происходящего. Вы ведь знаете, что из-за отсутствия этих «цветов» доверие подданных к вам стремительно падает. Даже сейчас Ваше Величество видит лишь могущественные семь благородных семейств Цай? Почему вы ни капли не доверяете остальным аристократам? Вы до сих пор игнорировали наши наставления и советы. Всё решали эти двое молодых приближённых, с самого начала закрыв двери перед Мэньсяшэн. Вы знаете, какой удар это нанесло нашему самолюбию и какое отчаяние мы испытали? Мы, аристократы, в отличие от семи благородных семейств Цай, не имеем никакой ценности, если король нам не доверяет.
Лю Хуэй лишился дара речи.
— Когда вы назначили Чжэн Юйшунь-дажэнь на должность главы Шаншушэн, человека без всякой опоры и влияния, мы действительно были рады. Однако помните: вы ещё слишком молоды и слишком плохо знаете семьи Хун и Лань, чтобы противостоять им. Они манипулируют королём, исходя из обстоятельств — сначала используют, затем выбрасывают, и в конце концов предают. Вряд ли вы назначали их на важные посты, осознавая всё это. Сейчас у Вашего Величества нет ни шанса на победу. Вы — король, вы должны вершить суд в этой стране, разделяя добро и зло, и нести ответственность за счастье народа. Одна ошибка в суждении может привести к тяжёлым бедствиям. Тогда раскаяние будет уже запоздалым.
Это были искренние слова, лишённые всякой лжи.
Сказав это, Ван Цзи покинул зал заседаний высших сановников.
Это была суровая реальность. Лю Хуэй поморщился, не в силах ничего возразить. Ван Цзи был во всём прав.
В сторону Гуйян во весь опор скакала лошадь, издавая ритмичный перестук копыт. Торговец лошадьми в тревоге подгонял великолепного скакуна, но всадником оказалась девушка, совершенно не подходившая этой лошади. На вид ей было меньше двадцати лет…
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
