Дзинь — меч снова издал звук. Сянго взглянул на резонирующий меч Ганьцзян.
— Мое… похоже, хочет призвать Ван Цзи-дажэнь… Ничего, если его заберут?
Хотя эти мечи и причислялись к категории «парных», изначально их ковали не для совместного использования. Бывали исключения, но в основном каждый из них хранил верность своему господину. Пожалуй, в наши дни об этом помнят только в семье Пяо.
Как и «Хэйгуйцзе» «святого меча» Сунь Линвана — стоит мечу выбрать господина, и он будет следовать за ним повсюду. «Хэйгуйцзе» признавал лишь «святого меча», но эти парные мечи прошли через столько рук, что посторонним стало неясно, кто же их истинный владелец. Однако, сколько бы лет ни минуло, в час смерти господина меч непременно возвращался к нему, чтобы остаться рядом. Поэтому говорили, что понять, кто был истинным хозяином меча, можно лишь в миг его кончины.
— Заберут? Он на него даже не взглянет. Этот человек недолюбливает Мое.
— Ах… ведь его первое сражение закончилось плачевно. Одолели-то его именно мы с тобой.
— Нет. Он начал подозревать, что сумел выжить в одиночку вовсе не благодаря собственной силе, а лишь по воле мощи Мое.
Сила этого меча была слишком велика, слишком тяжела; казалось, тело и душа владельца становятся лишь игрушками в его руках.
Внезапно Сянго осознал: то, что в первом же бою удалось оставить после себя такие горы трупов, можно было назвать лишь чудом.
— Странный он человек. Кажется, он не выносит мысли о том, чтобы забрать принадлежащее мне не в честном бою. Для него это всё равно что обмануть ребёнка и втихомолку присвоить его вещь. Если бы он знал, что я так о нём думаю, то, верно, сгорел бы от стыда…
— Хотя изначально это и было достоянием семьи Ван…
Ирония судьбы: легендарный меч и великую силу, при виде которых у любого загорелись бы глаза, не желал иметь лишь глава рода Цан.
— Если настанет день, когда он обнажит Мое…
Цзянь Хуа внезапно замолчал. Повалили крупные хлопья снега. Буран этой ночью был необычайно холодным, совсем не похожим на конец осени.
Теряя раз за разом, он в конце концов остался совсем один. Сокровища из его заветной шкатулки исчезали одно за другим. И всё же Ван Цзи снова бежал. Он чувствовал, как Ван смеётся над ним.
— Поскольку я хочу убить его собственноручно, я желаю ему жить…
С годами сердце Сянго незаметно остыло. Он впервые осознал, что Ван уже не молод. Внезапно Сянго захотелось убить Вана. Раньше подобные мысли тоже посещали его, но то было от гнева — мимолётный порыв, лишённый истинного умысла. На сей раз всё было иначе: на душе царило спокойствие. Ему стало невмоготу даже просто видеть его живым, хотелось, чтобы тот исчез. Сейчас Ван был лишь обычным мужчиной, медленно умирающим от женских чар, подтачивающих его изнутри.
Но сам он не выбирал смерть. В своей мучительной жизни, где дней осталось немного, он просто предпочитал жить, не предпринимая ничего.
Сянго ощутил на себе пронзительный взгляд Вана. Словно насквозь видя мысли Сянго, Ван улыбнулся, и улыбка его напоминала молодой месяц. Зачем это? О чём он думает? Сянго не знал. Помышляя об убийстве, он в итоге продолжал медлить и оставался рядом, так и не в силах решиться.
— Удастся ли ему сбежать, как думаешь? В таких-то обстоятельствах?
Свет факелов начал разливаться из Хоугуна по всему дворцу. Это делалось не столько ради того, чтобы запугать Ван Цзи, сколько из упрямого желания чувствовать себя прежним победителем, наотрез отказываясь признавать, что чаша весов склонилась не в его пользу. Это было лишь проявлением непомерного эгоизма и одержимости.
Этой ночью на одну удачу полагаться не стоило.
— До этого самого момента он всё ещё оставался при дворе. Захоти он сбежать — сделал бы это давным-давно, верно? — с усмешкой промолвил Ван.
— И что с того? Он ведь всегда был таким, не так ли? — Сянго приподнял бровь. Даже зная о неминуемом поражении, тот не мог бросить то, что ему дорого, и оставался во что бы то ни стало. Вот и сейчас он невольно помог сяогунцзы спастись. Хотя сам он считал, что от него остался лишь пепел, на самом деле он ничего не утратил — например, свою страсть, подобную буре.
— Тот человек цеплялся за жизнь по двум причинам. И теперь эти две причины…
Сянго не стал спрашивать, что это за причины. Если же говорить о мести, то главным противником Ван Цзи был…
Ван невесело усмехнулся и холодно бросил Сянго те же слова, что и всегда:
— С чего бы мне знать такие тонкости. Хочешь выяснить — смотри в оба сам.
Ван, казалось, мог представить, как Ван Цзи в одиночестве скачет во весь опор сквозь ночной мрак. Сквозь заснеженную тьму, устремлённый к своей цели, с лицом, полным боли и решимости. Окутанный ужасающим одиночеством, гневом и бессилием, он бежит… бежит… спасается бегством. И всё же ещё до рассвета он прорвётся сквозь пелену вьюги и ночного мрака, чтобы вновь…
Вану снова почудился образ Ван Цзи — демона с налитыми кровью глазами, сверлящего его взглядом. Он ответил этой тени улыбкой.
Гунцзы, который никак не желал засыпать, наконец угомонился. Ван Цзи поднялся.
Раздался звон «дзинь», и Ван Цзи яростно воззрился на Мое, словно меч только и ждал его. В этот миг Ван Цзи охватило раздражение: ему даром не нужен был меч, подаренный Цзянь Хуа Циньюаню, да ещё и полученный из рук его подобострастного братца. Он скорее предпочёл бы смерть, чем подобное.
Если настанет миг, когда он возьмёт этот меч в руки, значит, всё окажется в его власти.
— Я тебя не звал… просто жди смирно, — бросил Ван Цзи, и голос его упал, став почти унылым; в этот момент его образ странным образом совпал с образом гунцзы. Тот уже не раз бегал за Ван Цзи, и его прогоняли, но он, хоть и падал духом, всё равно плёлся следом.
В жизни Ван Цзи на самом деле не было нужды в Мое. Пожалуй, в этом гунцзы не нуждался тоже.
Но если меч всё равно будет следовать за ним, значит, им суждено встретиться вновь. И тогда решение будет принимать уже не воля Ван Цзи, а воля гунцзы.
— Ну что, пора идти…
Когда Ван Цзи собрался встать, гунцзы сквозь сон протянул руку и ухватился за его рукав. Ван Цзи рефлекторно отпрянул.
В тот миг Ван Цзи наконец осознал, что всё время избегал гунцзы. В отличие от Янь Шу, Юй Шуня или Хуан И, он ни за что не желал брать его за руку — верно, потому что тот был сяогунцзы Цзянь Хуа.
Гунцзы сказал, что им не по пути. Если Ван Цзи вернётся ко дворе живым, он неизбежно станет врагом этому гунцзы, и никак иначе.
Ван Цзи вовсе не желал покровительствовать одинокому гунцзы, не хотел протягивать ему руку, поддерживать или служить ему как подданный. Он понимал, что дело не только в сяогунцзы: так было и с прежним Циньюань-гунцзы — так было со всеми сыновьями правителя. Перед Ван Цзи всегда стоял лишь один человек. И больше никто.
— Я — Ван. Склонись предо мной, повинуйся мне. А если не желаешь — приди и захвати этот трон.
В душе Ван Цзи теплился тусклый огонёк. Да, именно он. Тот самый запал, благодаря которому он до сих пор был жив.
Рука гунцзы продолжала шарить в пустоте, но Ван Цзи не взял её. Они не могли действовать сообща, их пути разошлись. Даже если им и суждено было встретиться на миг, то лишь для того, чтобы разойтись вновь — и, скорее всего, так будет и впредь.
Ван Цзи собрал волосы в высокий узел на макушке. Глядя на своё пурпурное одеяние, он сжал в руке меч Цан, вспоминая былые сражения. Затем он развернулся и ушёл, покинув спящего гунцзы и его руку, что искала Ван Цзи.
Снаружи вовсю валил снег, это была настоящая метель.
Напротив дворца маленького гунцзы, погружённого во тьму, словно брошенного всеми, колебались огни бесчисленных факелов. Все ворота были заперты, обитатели других дворцов притворялись, будто ничего не знают.
Один из солдат ясно разглядел силуэт Ван Цзи и закричал:
— Он здесь!!
Ван Цзи совершенно не заботило то, что его пурпурное одеяние цвета глицинии слишком бросалось в глаза. Меч Цан тоже — он не собирался выпускать его из рук. И доспехи, и меч были необходимы, чтобы однажды снова вернуться ко двору.
— Быстрее, убейте его! Он всего один. Скорее всего, гражданский чиновник. Немедленно прикончите его!
Скрежет доспехов резал слух. Противников было пятеро. Ван Цзи, используя снег, чтобы заглушить шаги, сократил дистанцию, выхватил клинок и молча сразил троих солдат. Двое оставшихся, как оказалось, были зарублены кем-то другим со спины. От щеки до самой шеи…
— Мо? Я же велел тебе освободить схваченных юши из числа моих подчинённых…
— Уже отпустил, — ответил Мо.
Ван Цзи вздрогнул от неожиданности, а затем на его лице промелькнула слабая улыбка. Он опустил голову, словно почувствовав облегчение. Мо был слугой, который с давних пор следовал за Ван Цзи подобно тени; он наверняка понял, что Ван Цзи собирался просто принять смерть. Вспоминая их первый бой, Мо тогда тоже самовольно явился на помощь. В тот раз Ван Цзи ворчал, но сейчас не сказал ни слова.
Ван Цзи забрал стрелы у поверженных воинов, чтобы пополнить запас, а также взял лучшие копьё и меч. Очистив меч Цан, он вложил его в ножны. Каким бы искусно выкованным ни был меч, он не мог сравниться с Мо-се; невозможно было избежать появления зазубрин на лезвии.
Издалека донеслись крики ужаса, в эту сторону двигалось множество факелов.
Ван Цзи почудилось, будто он видит смеющегося Цзянь Хуа. В глубине его сердца тусклый огонёк то разгорался, то угасал.
Это чувство вернулось снова. Единственное, что заставляло сердце Ван Цзи стремиться вперёд, было простое, лишённое всякого смысла негодование.
— Как можно… пасть от рук таких ничтожеств…
Цзянь Хуа — это одно, но эта свора наложниц и аристократическая мелюзга тоже бесстыдно пытались его обхитрить. Мысль о том, что он готов был бросить всё, поддаться отчаянию и исчезнуть, лишь бы отомстить, выставляла его дураком.
Цзянь Хуа где-то там наблюдал за всем этим, и от этой мысли лицо Ван Цзи словно обдало жаром.
Поэтому он должен вернуться. Пусть даже он совсем один, пусть сейчас ему приходится беспрестанно бежать — пока тот человек жив, он обязательно должен снова вернуться сюда.
В тот день Ван Цзи прорвался сквозь плотное кольцо окружения и в одиночку покинул столицу. Прошло более десяти лет, и когда Лю Хуэй точно так же бежал из столицы, он не убил ни одного человека. В отличие от него, Ван Цзи в тот раз лишил жизни более сотни людей.
Цена в виде такого количества погибших и раненых, при том что ему всё же удалось ускользнуть, стала огромным потрясением для аристократов и чиновников, ответственных за поимку. Старые министры все как один вспомнили времена полной осады Гуйяна, когда Ван Цзи сражался на равных с силами, превосходящими его в десять раз. Мысль о том, что его воинское искусство с тех пор ничуть не притупилось, заставляла их содрогаться от ужаса. Даже если король и канцлер не упоминали особо о той ночи, когда войска перемещались по своей воле, а все ворота были заблокированы, имя Ван Цзи отныне стало для аристократов и чиновников несмываемым кошмаром. Позже король и канцлер просто отмели поданные прошения об отстранении Ван Цзи.
Изгнанный из двора, Ван Цзи всё же сохранил статус Юши-дафу, а его долгое отсутствие было названо «инспекционной поездкой».
С тех пор возвращение Ван Цзи стало тем, чего при дворе боялись больше всего на свете.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
