— Дурак. Даже если броситься на выручку прямиком в горы, будет уже поздно. По моим прикидкам, сейчас там около сотни разбойников. Остальные затаились поблизости. Хуже всего будет, если они начнут стягиваться в горы. А с теми тремя сотнями отбросов, что ошиваются в округе, не в силах войти в лес, пусть разбираются генералы из гарнизонов.
— Э? Но мы же совершенно не знаем, где именно они ошиваются!
— Всё отмечено на карте. Если прочесать все эти места, уверен, улов будет богатым. Вряд ли вы останетесь с пустыми руками. В такую стужу легко вычислить места, где эти оборванцы жалко бродят, утирая сопли.
— Но почему!
— Притоны злодеев всегда в одних и тех же местах. Сколько бы Юши их ни вычищали, стоит только отвернуться, как они снова там. К тому же, в прежние времена я сам долгое время неприкаянно скитался, чувствуя нечто подобное! — Ван Цзи говорил так, будто окончательно махнул на всё рукой.
— Если есть предложения получше или вопросы — задавай сейчас же. Если идея покажется мне удачной, я её приму.
— …О, и впрямь кажется, будто вы собрались врываться в одиночку. Какой поразительный план действий?! Точно, ведь когда-то вы, будучи военным советником, имея под началом меньше сотни человек, с помощью ложных укреплений заставили целую армию врага поверить в вашу мощь и отступить!
— Как можно создать видимость войска в одиночку, дурак!
«Вовсе я не дурак!» — мысленно возмутился Су Фан. Он вовсе не считал, что стратегии нет!
— Ладно, довольно, ступай. Времени нет. Попо и Хун Сюули нужно спасать прямо сейчас. Я даю тебе вторую по резвости лошадь из конюшен рода Ван. Попробуй оседлать её. Она точно тебе поможет.
Су Фан лишился дара речи, когда ему всунули письмо и отдали распоряжения. И попо, и Хун Сюули… Да и сам Ван Цзи. Не найдя иного выхода, он просто стоял и слушал чужие приказы, коря себя за никчёмность. Чувства комом застряли в горле, и почему-то захотелось плакать.
— Но… но в таком случае при дворе решат, что это не ваша затея, а моя! — именно это бессилие и вызывало у Су Фан такую горечь.
Ван Цзи посмотрел на выражение лица Су Фан, которое напомнило ему о прошлом. Когда-то он и сам жил с такими же чувствами. В наступившей странной тишине Ван Цзи искренне рассмеялся.
— Глупец, не делай такое лицо. Мне не привыкать быть козлом отпущения. Как и спасать обречённые на поражение армии, только чтобы потом оказаться в изгнании по воле двора. Сколько времени с тех пор прошло… а, уже и не помню.
Да, он привык. Он уже и не знал, сколько раз поступал так: и во время первого похода рода Ван, и во время решающей битвы за Гуйян, и двадцать пять лет назад, когда в одиночестве бежал от преследований двора. Вся его жизнь была чередой таких событий, и так будет до самого конца…
Лицо Су Фан исказилось от негодования и ярости. Ван Цзи подумал, что тот, вероятно, впервые сталкивается с подобным. Ради кого трудится Юши — ради себя или ради государства? Из-за своей работы он привык смотреть на вещи хладнокровно. Даже если в душе вспыхивал гнев, он подавлял его, пока тот не развеивался по ветру. Даже если в глубине сердца и теплился какой-то жар, он постепенно остывал. Су Фан, понурив голову, смотрел на доверительную грамоту, написанную Ван Цзи. Помедлив, он всё же задал вопрос, который не решался озвучить раньше. При дворе ходили такие слухи, а нет дыма без огня, и он хотел убедиться лично.
— Тот… слух о том, что господин Ван Цзи болен… это ведь неправда? — Ван Цзи на бегу рассмеялся, Су Фан едва поспевал за ним.
— Как такое возможно! Где ты видишь во мне хоть каплю болезненности! Ну же, в путь!
В тёмной комнате Янь Шу услышал какой-то шорох. Горела лишь одна свеча, и вокруг её пламени, казалось, плясало что-то чёрное. Присмотревшись, Янь Шу понял, что это бабочка-переправница. Его карие глаза, всегда выражавшие беззаботность, теперь пристально следили за летящим за окном снегом. Была лишь поздняя осень, но снаружи уже всё укрыл серебристый саван.
В ночь, когда скоропостижно скончалась шестая наложница, Янь Шу надел лисью маску и покинул Ван Цзи, вернувшись лишь спустя год с лишним. Позже, когда столица пала и Ван Цзи в одиночку бежал из дворца, его след затерялся. В то время Янь Шу уже долго не было рядом. Получив известие, Янь Шу и Хуан И приложили все силы, чтобы разыскать Ван Цзи. То чувство отчаяния Янь Шу не забудет никогда.
Если ничего не предпринимать, не сможешь защитить тех, кто тебе дорог. Люди — существа хрупкие, словно быстро вянущие цветы вишни. Янь Шу и сам уже был в летах и чувствовал, что жизнь ему опостылела.
— Господин Ван Цзи… — прошептал Янь Шу. До сих пор Ван Цзи был первым и последним человеком, с которым Янь Шу сблизился по собственной воле. Но скоро всему придёт конец. Янь Шу прыснул от смеха. Он нажал на скрытый механизм и надел старинную лисью маску.
В углу комнаты за ним безмолвно наблюдала Хэйя. Но сквозь прорези маски Янь Шу видел не чёрного ворона, а сияние, подобное солнцу — точь-в-точь как цвет вороного скакуна Ван Цзи. Обернувшись к тому углу, Янь Шу расплылся в самой ослепительной улыбке в своей жизни.
— Я знаю: если хочешь что-то получить, нужно заплатить соразмерную цену. Раньше я уже отдал тебе Шо Сюня, теперь же забирай всё, что у меня есть, — произнёс Янь Шу.
В памяти короля всё ещё жили воспоминания, которые невозможно было стереть.
Ван Цзи вернулся в императорский дворец, когда Фухуан был уже при смерти. Перед самым рассветом он почему-то увидел Ван Цзи, который в одиночестве тихо плакал снаружи Хоугуна. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь шорохом опавшей листвы и всхлипами Ван Цзи. Король не знал, куда ему идти, и просто стоял там. Были у него и другие забытые воспоминания. Вернее, не забытые — они были запрятаны глубоко в сердце, потому что воскрешать их было слишком больно. Казалось, в этой забытой памяти таилось что-то, что ему непременно нужно было узнать.
— Мы желаем вернуть Ван Цзи ко двору. Это возможно? — проговорил король, наполняя вином чарку. И хоть он не добавил больше ни слова, в его тоне звучала непреклонность. Хуйцзе и в голову не пришло бы счесть эти слова пьяной болтовнёй короля. Ли Ин побледнел и вздрогнул. Хуйцзе давно знал о состоянии здоровья Ван Цзи — неужели тот откажет королю?
— Ли Ин-гунцзы, не могли бы вы на время выйти, чтобы подданный мог обсудить это с королём наедине?
Ли Ин молча вышел. Тогда Хуйцзе начал без утайки излагать королю свои мысли.
— Вернуть Ван Цзи в Гуйян… вы ведь это только что сказали?
— Именно так. Он может занять любой пост. Если у него есть предпочтения, то тем лучше.
«Что за вздорный дурак», — подумал Хуйцзе. Король не мог не знать, что в нынешнем правительстве для Ван Цзи нет места. «Десять устоев господина Чжэна» всё ещё в силе: «родственники по материнской линии не могут вмешиваться в государственные дела». Десять лет назад Ван Цзи на равнине Вученъюань обладал огромной военной мощью и даже посягал на трон, но после того как Ли Ин-гунцзы был принят в качестве приёмного сына, его влияние и власть стали постепенно ослабевать, и в конце концов он сам ушёл в отставку. Даже если король захочет его вернуть, двор его не примет.
— Хуйцзе, канцлер Цзинь Юйли, вероятно, не справится. Но ты хорошо знаешь Ван Цзи, тебе это под силу. К тому же, десять лет назад ты считал, что Ван Цзи подходит для этого трона больше, чем я. Поэтому, если за дело возьмёшься ты, всё получится.
— Угу, — безучастно отозвался Хуйцзе. Король, услышав такой ответ, не рассердился.
Десять лет назад последней провинцией, которую даже Юй Шунь не смог убедить сдаться, была Бичжоу. В то время Хуйцзе был главой Бичжоу. Если бы король провёл расследование, он бы всё узнал. Ещё до осады Гуйяна Ван Цзи и Хуйцзе были связаны сложными отношениями любви и ненависти — проще говоря, они постоянно досаждали друг другу.
Ван почувствовал гнев Хуйцзе, совсем как десять лет назад. Хуйцзе злился не только на стоящего перед ним вана, но ещё сильнее — на самого себя за то, что ради «великого блага» оставил Ван Цзи. Его также приводил в ярость императорский двор, постепенно лишавший Ван Цзи положения и власти, и собственное бессилие перед реальностью.
Потому-то ван и позвал Хуйцзе. Хуйцзе уставился на него взглядом, способным убить на месте:
— Если вы делаете это из жалости или сочувствия к Ван Цзи, то я могу немедленно уйти в отставку.
Хуйцзе лишился дара речи. Действительно, ван уже не был тем легкомысленным правителем, что когда-то поспешно ввёл государственные экзамены для женщин. Если бы он и вправду отозвал Ван Цзи только из жалости и сочувствия, то сам Хуйцзе уже давно не занимал бы пост цзайсяна. Только такой дурак, как этот ван, мог сказать подобное со всей искренностью. Хуйцзе вздохнул.
— Скажу прямо: я ни о чём таком не думал. Однако я не понимаю ваших поступков. Если это не продиктовано сочувствием, то чего вы хотите от него добиться? Ведь он уже не сможет вернуться на прежнее место, не так ли?
Хуйцзе продолжил:
— Даже если вы не обязательно сможете его победить, вы ни в коем случае не должны сдаваться. — Слово «сдаться» никогда не существовало в жизни Бао Ван Цзяньхуа.
— Самое большее, на что вы способны, — это заставить Ван Цзи-дажэня остановиться.
— Я знаю. Слова «не под силу» я произнёс ещё десять лет назад. — Как бы ван ни тянул Ван Цзи за рукав, тот всё равно не оглядывался на него. Так было с самого детства: Ван Цзи ни разу не удостоил его даже взглядом. Как и сказал Хуйцзе, всё, что мог сделать ван — это лишь преградить ему путь.
Даже десять лет назад ван в смятении гнался за Ван Цзи. Но взору Ван Цзи всегда было доступно лишь то, что находилось прямо перед ним. А за спиной вана к нему тянулась огромная чёрная тень, и эта тень не принадлежала самому вану.
На что же на самом деле надеялся ван? Даже если бы он силой удерживал Ван Цзи за рукав, тот никогда не пришёл бы туда, где находился ван. Если бы подобное случилось, это стало бы самой страшной ошибкой в жизни Ван Цзи.
Ван внезапно заговорил:
— Давным-давно, когда я видел Ван Цзи, мне почему-то становилось так невыносимо грустно, что я цепенел и не мог даже пошевелиться.
Хуйцзе нахмурился. Ван впервые упомянул об этом, и Хуйцзе интуитивно почувствовал: подобные слова не сорвутся с его губ дважды. Ван, которого он знал, ненавидел Ван Цзи, не желал даже видеть его и пускался наутёк, едва заслышав его голос. Подобная неизменная в своих чувствах преданность встречалась крайне редко.
— Когда началась борьба между гунцзы, Ван Цзи вернулся в Гуйян, но он был последним, кого я желал видеть. Я многократно пытался сбежать из дворца, но каждый раз меня возвращали два главных генерала Хэй и Бай. Ван Цзи ничего мне не говорил и не желал бросить даже мимолётного взора. Вероятно, в его сердце я значу меньше, чем опавшая листва. Должно быть, и сейчас всё так же…
Он ни разу не испытывал желания встретиться с Ван Цзи. Но когда встреча всё же случалась, он не мог заставить себя убежать и лишь стоял в оцепенении, пока всё не заканчивалось.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
