— Третий дедушка, нехорошо вы поступаете. Чиновник Ци ведь вышел на помост именно ради вас, а вы уклоняетесь от поединка и выставляете вместо себя Ли-гунян. Будь здесь Восьмой дедушка Ли, он бы, чего доброго, сперва сам с вами сцепился.
Выйдя из тушечной лавки семьи Ли, старик Чэн неторопливо дошёл до денежного дома «Ихоушэн». Там как раз несколько приказчиков подметали пол перед закрытием. Ло Цзю стоял у двери, и, завидев старика Чэна, нарочно прищёлкнул языком и с усмешкой его поддел.
Посторонние, может, ничего и не знали, а вот он знал отлично: поговаривали, что в те годы, когда вместе делали податную тушь, чиновник Ци и Третий господин Чэн ладили хуже некуда. На этот раз чиновник Ци, при своём положении служащего Управления тушечных дел, всё же согласился выступить за семью Тянь, а значит, был твёрдо уверен, что господин Чэн непременно выйдет за семью Чэн и станет бороться за этот заказ. Чиновник Ци давно уже хотел как следует помериться силами с Третьим господином Чэном — можно сказать, мечтал закрыть давний счёт. И кто бы мог подумать, что старик Чэн и вправду возьмёт да откажется от такого случая.
Когда до чиновника Ци дойдёт эта весть, он, пожалуй, от злости и вовсе лопнет.
— Ах ты негодник, это ещё ты говоришь о непорядочности? — тут же вскинулся старик Чэн, вытаращив глаза и раздувая усы. — У семьи Ли сейчас всё готово, им только восточного ветра не хватает. А что у них за восточный ветер? Да вот этот самый заказ на праздничную тушь ко дню рождения. Ради него та девчонка хоть через горы ножей и море огня пойдёт. Она, во-первых, от природы рождена для этого ремесла, а во-вторых, умеет действовать жёстко. На этот раз Тянь Жунчан у неё уже крепко обжёгся. Так что я в ваши игры не полезу. Если выйду и сцеплюсь с этим старым Ци, что будет? Проиграю — сам лица лишусь, да ещё и исполню давнюю мечту этого мелочного старика. А если выиграю? Та девчонка, чего доброго, потом мне в спину нож всадит. И если я ещё после этого проиграю ей, разве не даст это старому Ци повод хохотать до упаду? Нет уж, таким неблагодарным делом Третий дедушка заниматься не станет.
Одним словом, он уже всё для себя решил: будет сидеть на горе и смотреть, как тигры дерутся.
Тем более что девчонка из семьи Ли тоже была не из тех, с кем просто сладить.
Сказав это, Третий господин Чэн с лукавой усмешкой покосился на Ло Цзю:
— Слушай-ка, мальчишка Ло, а кем тебе приходится эта девчонка, что ты так рьяно за неё вступаешься?
— Третий дедушка, вы меня неверно поняли, — расхохотался Ло Цзю. — Так, болтаем попусту. Просто я давно не играл в вэйцы, вот руки и зачесались. Может, сыграем пару партий, старик?
У старика Чэна и вправду давно чесались руки. Всё-таки Нанкин — не Хуэйчжоу: кругом люди чужие, знакомых мало, тех, с кем можно поговорить по душам, и вовсе почти нет. Вот и получалось, что ему, старику, только и оставалось день за днём ворчать и болтать то с этой девчонкой, то с этим мальчишкой.
— Ну, так и быть. Несите доску, — махнул он рукой.
Ло Вэньцянь провёл его в отдельную комнату на втором этаже. Вскоре приказчик принёс чай, снежные пирожные и прочие сладости.
Партия началась.
В тот день Ло Вэньцянь играл неожиданно резко и напористо. Третий господин Чэн поначалу опешил и чуть было не попался на его ловушку, так что пришлось тут же встряхнуться и напрячь всё своё внимание. Но даже после этого, как он ни отбивался и ни маневрировал, защищаться ему было нелегко. В душе он только ворчал: вот оно как, нынешняя молодёжь — ни малейшего понятия о почтении к старшим.
Наконец старик недовольно пробормотал:
— Слишком уж утомительная партия. Не хочу больше играть.
С этими словами он взмахнул рукой, смешал фишки на доске и, с самым невозмутимым видом, удалился.
Как раз в это время в лавку вошёл управляющий Янь, зажав под мышкой счётные книги первого отделения денежного дома. Увидев беспорядок на доске, он усмехнулся:
— Старик-то всё больше жульничает.
— Просто старый непоседа, с возрастом только сильнее тянется к игре, — ответил Ло Вэньцянь и указал ему на стул, приглашая сесть.
Янь Силай передал ему книги, а затем достал письмо.
— Письмо от Старого Суна из-за заставы. Господин Фу собирается войти во внутренние земли. Похоже, тоже направляется сюда, в Нанкин, но не сразу. Скорее всего, сперва завернёт к караванщикам семьи Цинь из Шаньси, а потом уже двинется дальше. Раньше конца года, думаю, не появится. За этот год мы отхватили у семьи Цинь немало дел, и Старый Сун подозревает, что они, возможно, как раз и посылают сюда господина Фу, чтобы ударить по нам.
Начинали они с добычи золота. Позже Ло Вэньцянь сделал пожертвование армии семьи Ци, и после этого командующий Ци передал ему дела по снабжению армии. Это тоже было своего рода отплатой добром за добро; да и доверял он Ло Вэньцяню больше, чем другим.
Но, поступив так, Ло Вэньцянь фактически вырвал кусок мяса изо рта у семьи Цинь из Шаньси.
А тут уж нельзя не вспомнить о шаньсийских купцах и о системе кайчжун. В начале династии Мин столицей был Нанкин, и снабжать пограничные войска зерном было делом не только хлопотным, но и крайне затратным: слишком много застав и перевалочных пунктов, слишком велики были потери, и казна не могла этого вынести. Тогда и появилась система кайчжун: двор заключил соглашение с купцами из Шаньси, те сами доставляли зерно прямо в войска, а взамен получали соляные лицензии и монопольное право на торговлю солью. Прибыли это приносило огромные.
Именно с тех времён закупки для пограничной армии в значительной степени оказались в руках шаньсийских купцов.
Семья Цинь как раз тогда и поднялась. Когда командующего Ци отправили тренировать войска на Девяти пограничьях, дела по снабжению армии семья Цинь уже считала почти своей добычей. Но кто бы мог подумать, что в итоге всё это уйдёт к Ло Вэньцяню.
Так между ними и завязался узел вражды.
Что до господина Фу, о котором говорилось в письме, то он лишь в прошлом году отправился на золотые прииски. Говорили, что когда-то семья Цинь спасла ему жизнь. А раз все они были из золотодобытчиков, да ещё и по разные стороны, стычек и распрей между ними случалось без счёта, так что вражда лишь затягивалась всё туже.
Вот почему теперь, когда господин Фу собирался войти во внутренние земли, Старый Сун и поспешил специально написать Ло Цзю, чтобы тот был настороже.
Ло Вэньцянь взял письмо, пробежал глазами и лишь слегка улыбнулся:
— Что там задумала семья Цинь, пока сказать трудно. Но если говорить о самом господине Фу, вряд ли он едет исключительно ради того, чтобы вредить нам. Думаю, он просто возвращается домой. Год уже перевалил за вторую половину, золота он, видимо, добыл немало, пора бы и вернуться с почётом на родину. По-моему, этот господин Фу — из Хуэйчжоу.
За заставой добыча золота была делом смертельно опасным. Там хватало и бывших разбойников, и отчаянных людей, которым терять нечего. К тому же драки и убийства на приисках были едва ли не обычным делом, так что врагов у каждого скапливалось немало. Поэтому большинство золотодобытчиков пользовались вымышленными именами. Так, например, сам Ло Вэньцянь, оказавшись за заставой, стал Ло Цзю.
И там, за заставой, никто не расспрашивал другого о настоящем имени, родине, семье или близких — это считалось запретной темой. Разве что дело доходило до смертельной вражды, когда один уже не мог жить под одним небом с другим. А в обычных обстоятельствах, пока человек сам не заговорит, о его подлинном имени, о том, откуда он родом, никто ничего не узнает.
И всё же кое-что скрыть было трудно.
Например, акцент.
Господин Фу говорил с хуэйчжоуским выговором, а потому о том, откуда он родом, в общих чертах догадаться было нетрудно.
— Вполне может быть, — кивнул Янь Силай, а потом вдруг усмехнулся: — Интересно, нашёл ли этот господин Фу для своей дочери хорошего зятя?
При этих словах рассмеялся и Ло Вэньцянь.
Среди золотодобытчиков за заставой давно ходила одна байка: будто у господина Фу есть дочь — лицом страшна, как У Янь1, а нравом свирепа, как хэдунская львица2.
Само собой, дочь господина Фу никто в глаза не видел. Просто у самого господина Фу была одна слабость: он любил выпить, да только держался на ногах после вина не особенно крепко. А за заставой вино было ядреное. Потому стоило ему опрокинуть несколько чашек и он уже пьян. В трезвом виде о семейных делах он обычно не распространялся, но как захмелеет — тут уж язык сам развязывался.
И начинал он твердить, что надо бы сосватать дочку. Если человек был постарше, господин Фу просил его подыскать сваху; если же возраст подходил, то тут же сам заводил речь о браке.
Во всех приисковых поселениях каждый, кто был недурён собой, крепок телом и умел хоть немного намывать золото, попадал к нему на примету.
Даже Ло Цзю, его заклятый противник, однажды не избежал этой участи. Как-то раз на приисках двух сторон вспыхнула драка, и люди Ло Цзю схватили господина Фу. Тот решил, что ему уже не уйти живым, и поднял крик: дайте, мол, напоследок выпить, не хочу умирать голодным духом.
Мужики за заставой, должно быть, и сами пропитались той грубой, вольной суровостью. Пусть и враги, но всё же — смерть есть смерть; все они одинаково бились за кусок хлеба, и никто не любил измываться над побеждённым. Потому в этом мире, при всей его жестокости, сохранялось и некое грубоватое уважение. Раз господин Фу попросил вина, Ло Цзю велел принести кувшин и даже сам выпил с ним несколько чашек.
Кто же знал, что господин Фу мгновенно опьянеет.
И мало того что опьянеет, так ещё и снова вцепится в Ло Цзю с разговорами о сватовстве.
Стал уверять, что Ло Цзю с его дочерью — просто идеальная пара, и не лучше ли ему сделаться его зятем; а если так, то прииск, который Ло Цзю раньше отнял у него, можно считать делом прошлым.
От такого предложения Ло Цзю оставалось только смеяться и хвататься за голову.
А несколько братьев господина Фу, которые как раз явились с золотом выкупать его, и вовсе не знали — то ли сердиться, то ли хохотать. Подумаешь: человек только что одной ногой в могиле стоял, а у него всё одно на уме сватовство! После этого случая история и стала предметом всеобщих насмешек.
С тех пор по приискам и поползла молва. Люди рассуждали так: господин Фу нынче на приисках тоже не последний человек, золото умеет добывать, значит, живёт не бедно. И если уж он так убивается из-за замужества дочери, то напрашивается только один вывод — дочь у него, видно, и вправду так уродлива и так несносна нравом, что иначе как отчаявшись её и не выдашь.
Дошло до того, что на приисках даже открыли пари, ставили на то, когда же наконец дочь господина Фу выйдет замуж. Поговаривали, что ставок уже набралось немало.
Вот почему, заговорив о господине Фу, Янь Силай так развеселился.
— По мне, дело у него безнадёжное, — расхохотался Ло Цзю и, тряхнув письмом в руке, добавил: — Ладно, пока отложим историю с господином Фу. Придут солдаты — будем отбиваться, придёт вода — возведём плотину.
Янь Силай, разумеется, согласно кивнул.
Но оставим пока Ло Вэньцяня, у Чжэньнян в эти дни тоже было о чём ломать голову.
Она уже разузнала, что мастером, который будет представлять семью Тянь на состязании, оказался не кто иной, как чиновник Ци Чунь — тот самый, чьё имя ставили рядом с именем её деда.
И Чжэньнян сразу поняла, что орешек это будет крепкий. Если она хочет победить, идти обычной дорогой нельзя — придётся искать иной путь.
— Чжэньнян, ты уж просто делай всё, что можешь, только не загоняй себя до болезни, — с тревогой сказала госпожа Хуан, глядя, как та день за днём ходит с нахмуренными бровями.
— Но ведь этот шанс и правда редкий, — ответила Чжэньнян, привалившись к госпоже Хуан. — Если нам удастся его ухватить, тушь семьи Ли сможет вновь открыть себе дорогу в новый мир. Как ни посмотри, если тушь Ли хочет вернуть былую славу, этот рубеж нельзя упустить.
Кроме того, место поставщика туши при дворце гунчжу было для Чжэньнян важно и по другой причине. Мать, хоть и держалась всё время с улыбкой, в случайных разговорах нет-нет да и прорывалась у неё жалоба на пересуды, что ползли в Хуэйчжоу.
Конечно, Седьмая бабушка и так сделала для них всё, что могла, да и у дяди Цзинмина вряд ли затаилось какое-то недовольство. Но как ни крути, девушке ещё и семнадцати не исполнилось, а она уже взяла в свои руки всё нанкинское дело семьи, стала во главе тушечной лавки Ли, а в итоге ещё и вытеснила семью дяди Цзинмина обратно в Хуэйчжоу. Неужели же среди родни по одной линии в Хуэйчжоу не нашлось бы тех, кому было что сказать на этот счёт?
Да что там — не только в эту эпоху. Даже в более поздние времена подобное в устах родни непременно стало бы поводом для разговоров.
Впрочем, если подумать, ей самой было всё равно, что скажут другие. Такие слова ничуть её не задевали.
Но вот мать принимала их близко к сердцу.
А если на этот раз ей удастся получить место поставщика туши при дворце гунчжу, тогда один только покровительственный статус при таком знатном доме заставит всех замолчать. Более того, не исключено, что те же самые люди ещё станут искать с ними близости и заискивать.
Человеческое сердце в общем-то устроено именно так.
- У Янь (无盐 / Wú Yán) – имя Чжун Личунь (钟离春), жившей в эпоху Воюющих царств в уезде Уянь. Она была настолько уродлива, что никто не хотел брать её в жёны, но благодаря своему выдающемуся уму она стала царицей и помогла спасти государство.
↩︎ - Хэдунская львица (河东狮 / Hédōng shī) – образ сварливой, грозной и властной жены; выражение восходит к известному литературному сюжету. Идиома родилась во времена династии Сун благодаря знаменитому поэту Су Ши (Су Дунпо).
Его друг, поэт Чэнь Цзичан, очень боялся своей строгой супруги. Когда у Чэнь Цзичана собирались гости и весело проводили время, его жена громко кричала из-за ширмы, топала ногами и стучала палкой по стенам, требуя порядка. Су Ши в шутку написал об этом стихотворение: «Хэдунский лев зарычал — и трость выпала из рук, в душе паника, и не знаешь, что делать» (в те времена знатный род жены происходил из региона Хэдун).
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
