Вскоре Гэ Цюцзе, с трудом налегая на оглобли, утащила тележку всё дальше и дальше. Ли Чжэнпин несколько раз порывался было броситься за ней, но всякий раз останавливался. Он всё-таки слишком хорошо знал нрав Гэ Цюцзе: появись он сейчас перед ней, она бы этого не вынесла. И потому так и не подошёл, лишь смотрел ей вслед издали.
— Чжэнпин, пойдём обратно, — тихо сказала Чжэньнян.
— Хорошо, — кивнул Ли Чжэнпин.
Они вернулись в дом, и только там Чжэньнян подробно пересказала ему всё, что сумел разузнать Эргоу.
После смерти Гэ Дана Гэ Цюцзе словно сквозь землю провалилась. Сперва Чжэньнян думала, что та, должно быть, подалась к родственникам: родня у семьи Гэ была немалая. Но сам Гэ Дана с детства остался сиротой, без отца и матери, и от своих родичей в юности немало натерпелся презрения. К тому же и человеком добрым он не был. Уже после того как выбился в люди, он держал возле себя лишь тех названых братьев, что шли с ним одной дорогой, а родственникам почти не помогал. Потому-то в конце концов у Гэ Цюцзе и не оказалось ни одного дома, куда можно было бы податься.
Эргоу расспрашивал долго, и только в конце концов через одного тюремного служку в ямэне сумел узнать, что последним её прибежищем стал старик Ху.
В жизни каждого человека бывает несколько случаев, когда он, сам того не замечая — а то и вовсе ненамеренно, — оказывает кому-то услугу, а тот потом хранит эту доброту в сердце до конца дней. У Гэ Дана тоже был такой случай.
И этим человеком оказался старик Ху.
Прежде старик Ху жил за городом. У него было несколько тощих полос земли и двое сыновей. Пусть сыновья и не были образцом сыновней почтительности, но по крайней мере знали, когда отцу холодно и когда тяжело, — заботились по мере сил. И будь всё по-прежнему, старик Ху, пожалуй, безбедно дожил бы свой век и не остался бы без ухода на старости лет.
Но времена стояли дурные.
В один из годов, как раз на Новый год, старший сын старика Ху повёз жену и ребёнка на поклон в дом её родителей и угодил прямиком в смуту восстания Белого лотоса. В той резне погибла вся семья — трое. Чтобы забрать их тела, старику Ху пришлось продать свои поля.
А вскоре после этого река Хуайцинь разлилась так, что вода пошла великой бедой. Младшего сына старика Ху погнали чинить дамбу. Поток унёс его; когда его вытащили, он уже был при смерти. Но старик Ху не сдавался — распродал несколько оставшихся комнат в доме, лишь бы лечить сына. Только и это не помогло, младший сын всё равно умер. Похоронив его, старик Ху окончательно остался без крова и опоры.
Как раз той частью дамбы тогда заведовал Гэ Дана. Если подумать, беды, что год за годом валились на старика Ху, способны были выжать слёзы из кого угодно. Гэ Дана тоже в тот раз проникся к нему жалостью. Увидев, что старику некуда податься, а в ямэне как раз подыскивали работника на тяжёлую чёрную работу — собирать ночные нечистоты, — он и свёл старика Ху с этим местом. Работа была грязная и тяжкая, но зато это значило хоть какой-то приют, миску еды и возможность как-то жить дальше.
Старик Ху, конечно, был глубоко благодарен.
Только вот сам Гэ Дана не придал этому значения и уже через несколько месяцев совсем об этом забыл. А старик Ху — нет, не забыл ни на день. Просто прежде, пока он был всего лишь зловонным стариком, таскающим ночные нечистоты, а Гэ Дана жил в почёте и силе, старик Ху не смел лезть ему на глаза и искать близости.
Но теперь, когда Гэ Дана попал в беду и несправедливо умер в тюрьме, госпожа Цао, разумеется, и не подумала бы заниматься его телом. В конце концов именно старик Ху забрал из ямэня его останки. Более того, даже тот тонкий гроб, на который он сам понемногу копил несколько лет, старик отдал Гэ Дана.
Только тогда Гэ Цюцзе и узнала о нём.
Они вдвоём похоронили Гэ Дана. А потом старик Ху, видя, что госпожа Цао не желает её принимать, что она женщина после развода и ей совершенно некуда идти, пригласил в свидетели одного служителя ямэня, составил бумаги и официально принял Гэ Цюцзе в приёмные внучки.
Так дед с внучкой и стали жить, опираясь друг на друга.
С тех пор Гэ Цюцзе каждый день вставала затемно и помогала старику Ху собирать ночные нечистоты.
Потому-то Ли Чжэнпин и увидел сегодня утром именно такую картину.
Выслушав всё это, Ли Чжэнпин поднялся и, приняв серьёзный вид, отвесил Чжэньнян полный поклон со сложенными руками:
— Спасибо тебе, сестра, что так хлопотала ради меня.
Он прекрасно понимал: если бы не он, Чжэньнян вовсе не обязана была вмешиваться в дела Гэ Цюцзе. Учитывая, что семья Гэ когда-то посягала на родовое имущество семьи Ли, уже одно то, что Чжэньнян не питала к Гэ Цюцзе ненависти, было немало.
— Чжэнпин, к чему такие церемонии? Мы же одна семья, — ответила Ли Чжэньнян.
В душе ей, однако, было любопытно: что же Ли Чжэнпин станет делать дальше? Мелькнула даже мысль — неужели он захочет снова сойтись с Гэ Цюцзе? Только с нравом тётушки Цзинмин это, пожалуй, было бы нелегко.
Но, подумав, что до этого ещё слишком далеко, да и ей самой, девушке незамужней, не пристало расспрашивать о таком, она перевела разговор:
— А ты, Чжэнпин-гэ, до Нового года ещё поедешь обратно?
— Нет, не поеду, — покачал головой Ли Чжэнпин. — Седьмая бабушка сказала, что вы перед Новым годом всё равно вернётесь в Хуэйчжоу праздновать, да и управляющий Чжэн тоже уедет. Так что я останусь в тушечной лавке и присмотрю тут за всем.
— Тогда придётся тебя побеспокоить, — сказала Чжэньнян.
Перед Новым годом она, Вторая тётушка, Чжэн Фули, мастер Ма, тётушка Ма и другие действительно собирались возвращаться в Хуэйчжоу. А за Нанкин она как раз тревожилась: без человека из семьи Ли здесь никак нельзя. В праздничные дни всегда хватает визитов, подношений и обязательных приветствий, а если Чжэнпин останется в лавке, лучшего и желать не надо.
Тем более Нанкин он знал хорошо, а значит, и в предновогодних связях и визитах на него можно было положиться.
— Ты ведь сама только что сказала: мы одна семья. Так к чему же с братом такие церемонии? — ответил Ли Чжэнпин. — К тому же я тоже Ли. А в наших родовых наставлениях сказано: раз уж семья Ли кормится тушью семьи Ли, то и каждый Ли должен приложить силы к её процветанию.
Вообще говоря, эта сестра и вправду поражала его всё сильнее. Он-то думал, чтобы тушь семьи Ли заново утвердилась в Нанкине, потребуется по меньшей мере год-два тихой, упорной работы, без всякой спешки. А вышло иначе: не прошло и полугода, как дело семьи Ли уже зазвучало в Нанкине уверенно и весомо. А едва он приехал, как тут же услышал, что эта его сестра стала придворным мастером по туши при дворце гунчжу.
Выходило, что её достижения уже затмили прошлое и превзошли прежних мастеров — она уже обогнала даже Восьмого дядю тех лет. Кто бы мог подумать! И тем яснее становились дальновидность и смелость Седьмой бабушки. Чжэньнян ещё так молода, к тому же девушка, — да попробуй найди другую семью, где решились бы так довериться ей и так высоко её поставить.
Да что далеко ходить — взять хоть семью Тянь. Про их нынешние дела он тоже слышал. Их Третья дочь, Тянь Жунхуа, была способнее своего Второго брата на много голов, но семья Тянь предпочла использовать именно Тянь Жунчана, так и не дав Тянь Жунхуа настоящего управленческого положения. Ей позволили лишь тайком помогать брату из-за спины. А в таком положении всё равно ни имени, ни власти. Да и разве Тянь Жунчан был из тех, кого Тянь Жунхуа могла бы по-настоящему направлять? Вот потому семья Тянь и оказалась теперь в столь пассивном положении.
И всё это потому что господин Тянь не умел людей ставить на место и не смел использовать тех, кого следовало.
Словом, на душе у Ли Чжэнпина было немало мыслей.
Услышав это, Чжэньнян только улыбнулась.
А в следующие дни Ли Чжэнпин, с одной стороны, понемногу вникал во внешние дела тушечной лавки, а с другой — сам неведомо когда успел сойтись со стариком Ху, и теперь они частенько выпивали вместе по чарке дешёвого вина. Виделся ли он после того с Гэ Цюцзе, он сам ничего не говорил, а Чжэньнян и остальные, разумеется, не спрашивали.
И не успели оглянуться, как пришла зима.
В эти дни Чжэньнян крутилась без передышки.
С праздничной тушью ко дню рождения нельзя было обращаться спустя рукава: часть особенно сложных видов и вовсе приходилось делать в хуэйчжоуской мастерской. К тому же, благодаря этой праздничной туши, а ещё после того как Чжэньнян выпустила подарочную тушь к новогодним праздникам, дела тушечной лавки пошли в гору окончательно. Посыпались и заказы на тушь по особому заказу, и на лекарственную тушь, и на многое другое. Очередь заказов уже растянулась далеко за Новый год.
Словом, все в лавке работали так, что ног под собой не чуяли. Даже Вторая тётушка всё чаще жаловалась, что уже не справляется. А как тут справиться, резные доски для праздничной туши требовали тончайшей работы, а её ученики пока ещё и близко не доросли до такого дела.
— На будущий год надо будет попросить у моих родных прислать сюда ещё двоих, — сказала вечером госпожа Хуан.
Поужинав, она сидела, привалившись к лежанке у стены, тёрла глаза и грела руки о медную грелку.
— Это было бы лучше некуда, — с улыбкой откликнулась Чжэньнян.
Семья Хуан ведь была прославленным родом резчиков. Несколько двоюродных братьев Второй тётушки уже считались именитыми мастерами и брались за работу крайне редко. А уж если говорить о молодых, воспитанных в доме Хуан, — тех в ремесленном мире тоже отрывали с руками.
— Кстати, уже одиннадцатый месяц. Билеты на корабль ты заказала? Перед самым Новым годом народу много, надо заранее, а то потом и не достанешь, — снова спросила госпожа Хуан.
— Уже заказала. На пятый день двенадцатого месяца. Как раз успеем приехать до Малого Нового года, — радостно ответила Чжэньнян.
Она и впрямь уже соскучилась по дому: столько времени прожить в Нанкине не шутка.
Вообще-то о том, что билеты надо брать заранее, ей напомнил Чжэнпин. Не только в поздние времена бывает предновогодняя толчея, в эту эпоху она тоже существовала. Особенно в Хуэйчжоу: очень многие уходили торговать на чужбину. Некоторые не возвращались по нескольку лет, но большинство, если только путь был не слишком дальним, всё же старались к праздникам хоть разок попасть домой.
Потому-то под Новый год места на судах расходились страшно быстро. Чжэньнян ещё повезло, она сумела воспользоваться связями через хуэйчжоуских купцов. Иначе даже за месяц до отъезда билетов могло уже не остаться.
— Ну, тогда хорошо, — кивнула госпожа Хуан.
Так, по мере приближения конца года, всё пошло своим чередом: кому положено — красные конверты, что нужно — привести в порядок, что положено — закупить в подарок.
В прошлом месяце пришло письмо от старшего брата: невестка родила. И снова мальчика. Кроме Ли Далана, который втайне надеялся всё же на дочку и потому слегка приуныл, старики семьи Ли, мать и даже Седьмая бабушка радовались без меры. В эти времена чем больше детей и внуков, тем больше счастья — кто же станет жаловаться на многочисленное потомство?
Так что Чжэньнян, разумеется, отправилась в серебряную лавку и заказала целый набор детских серебряных украшений — замочек, браслеты и прочее. А затем надо было ещё купить ткани для бабушки, матушки, старшей тётушки Чжэн, для невестки, да и для прочих тётушек и старших невесток из других ветвей семьи. В Нанкине ткани были особенно хороши — узоров множество, глаз радуют.
С вечера Чжэньнян подсчитала, сколько и какой ткани нужно, а на другой день, взяв список, отправилась в соседнюю лавку тканей семьи Яо.
Едва войдя, она увидела госпожу Цао.
На ней была тёплая кофта цвета спелого финика, отороченная серебристой каймой, поверх — коричневый бицзя; вид у неё был вполне как у почтенной госпожи. Рядом госпожа Яо с двумя приказчиками как раз отмеряла ей ткань. И не абы какую, а кусок небесно-голубого атласа. Ткань дорогая, редкая, а цвет — чистый, прозрачный, благородный. Сказать по-современному — и вправду роскошь без крика.
Вторым куском шёл синий шёлк — тоже ткань первостатейная, как раз такая, какую любили многие нанкинские госпожи из хороших домов.
Госпожа Яо отрезала ткань, приказчик аккуратно её свернул и подал госпоже Цао.
— Благодарствую, тогда я пойду. Мой господин потом с вами рассчитается, — бросила та.
Подхватив свёртки и уведя за собой служанку, она вышла из лавки. Проходя мимо Чжэньнян, лишь чуть приподняла уголки губ — не то усмехнулась, не то просто скользнула по ней насмешливым взглядом.
Чжэньнян, как всегда, осталась невозмутима.
Но едва госпожа Цао скрылась за дверью, госпожа Яо поспешно шагнула к порогу, выглянула наружу и только убедившись, что та ушла достаточно далеко, с силой топнула ногой и зло сплюнула:
— «Мой господин»!.. Бессовестная тварь. У твоего мужа ещё кости не остыли, а ты уже разряжаешься. Лучше бы из этой ткани себе саван сшила и вниз к своему муженьку отправилась!
Слова её были ядовиты до предела.
Чжэньнян моргнула. Это ещё что такое?
— И не говорите, — сердито, но как бы оправдываясь, пробормотал один из приказчиков. — Каждый раз берёт ткань и ни гроша не платит. Всё в долг. А потом, когда Хуанлан приходит собирать налоги, хозяин, хочешь не хочешь, вынужден махнуть рукой — ладно, мол, ладно. Не махнёшь, так он потом в налогах пакость устроит.
Он явно пояснял это нарочно: ругань хозяйки выглядела не слишком красиво, и надо было, чтобы у Чжэньнян не сложилось дурного мнения.
Чжэньнян слегка кивнула.
После беды с Гэ Дана все его домашние богатства опечатали и конфисковали. Но в конце концов дом на углу улицы почему-то оказался в руках Хуанлана. А вместе с домом он прибрал к рукам и госпожу Цао.
Из-за этого по всей чиновничьей улице не один день гуляли сплетни. Впрочем, Хуанлан и госпожа Цао и без того были сообщниками одного поля. Да и гибель Гэ Дана стала плодом их общей интриги. Пусть злые языки и судачили теперь без устали, Хуанлан всё равно не смел отбросить госпожу Цао, а потому оба попросту сделали вид, что им всё нипочём. Постепенно у людей и охота судачить сошла на нет.
Только госпожа Цао, пользуясь тем, что Хуанлан теперь служил в управе, всё норовила урвать себе выгоду. По всей чиновничьей улице она брала товары в долг, обещая, что потом за всё заплатит Хуанлан. А тот обычно появлялся лишь в дни сбора налогов. В итоге хозяева лавок, чтобы не наживать себе лишних бед, даже если и не прощали ей долг совсем, то брали с неё лишь самую малость больше для виду. Потому снаружи все держались с ней вежливо, а внутри скрежетали зубами от ненависти. И уж за спиной слова о ней ходили самые скверные.
Теперь же было совершенно ясно, что госпожа Цао просто решила поживиться двумя кусками ткани у госпожи Яо. А госпожа Яо по жизни была из тех, кто за каждый медяк душу вынет. Тем более на сей раз госпожа Цао выбрала две лучшие ткани во всей лавке — товар, который хозяин Яо приберёг было для угощения важных гостей вином. Как же тут госпоже Яо было не скрежетать зубами от злости? Так что и в такой ругани не было ничего удивительного.
Но госпожа Яо и этого показалось мало. Всё ещё кипя, она добавила:
— Нечего ей так важничать. Такие дела без человеческой крови не делаются — будет ей воздаяние. Не то чтобы кары не было, просто час ещё не пришёл. Будь я на месте Гэ Цюцзе, я бы одной спичкой подпалила тот дом и лучше бы сожгла обоих этих псов — и кобеля, и суку.
— Хватит, — прикрикнул на неё хозяин Яо, покосившись сердито. — О таком разве вслух говорят? Гэ Цюцзе сейчас и так неизвестно где.
Лишь после этого госпожа Яо смущённо прикусила язык и поспешила заняться Чжэньнян. Та протянула ей заранее составленный список. Все ткани уже были присмотрены раньше, оставалось только отмерить нужные куски по записи.
Но в этот миг Чжэньнян невольно приподняла брови.
По словам Эргоу, Гэ Цюцзе уже довольно давно помогала старику Ху собирать ночные нечистоты. И всё же за всё это время в округе так никто и не узнал, что женщина, которая каждое утро приходит за ночными вёдрами, — это именно Гэ Цюцзе. Конечно, тут сказалось и то, что в такой час ещё темно и люди не слишком приглядываются. Но, если подумать, без её собственного желания скрываться тут тоже не обошлось.
Впрочем, после того как из изнеженной, избалованной девушки она в одночасье скатилась в нынешнее жалкое положение, желание прятаться от прежних знакомых было вполне понятно.
И всё же в душе у Чжэньнян вдруг шевельнулось другое подозрение: а не скрывается ли Гэ Цюцзе с какой-то иной целью?
Надо помнить, все и без того в глубине души понимали, что Гэ Дана погубили госпожа Цао и Хуанлан. А Гэ Цюцзе была вовсе не из тех, кто умеет долго терпеть и молча глотать обиду. Но с самого дня беды и до сих пор она ни разу не подняла шума и не пошла выяснять счёты с госпожой Цао.
А вот это уже было совсем не в её характере.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
