— Увести его! — рявкнул в этот миг старший сыщик, тяжело взмахнув рукой.
Несколько ямэньских служителей уже выволокли из тушечной лавки Ли Чжэнпина; на шее у него звенела длинная железная цепь.
— Постойте, господин служитель, — протолкавшись сквозь толпу, выступил вперёд Ли Цзинфу. — По какой вине схватили моего племянника Чжэнпина? За что с ним так обращаются?
В такое время именно ему, старшему в роду, и подобало говорить первым.
— Раз его велел взять глава управы, значит, и возьмём. Есть что сказать — ступайте и говорите с главой в управе, — отрезал старший сыщик, а потом прищурился на Ли Цзинфу. — Что, сопротивляться вздумали?
— Вы шутите, господин, — шагнула вперёд Чжэньнян. — Мы лишь хотим понять, за что хватают человека.
— За соучастие в убийстве.
Увидев Ли Чжэньнян, сыщик всё же не посмел особенно распускать язык. Ли-гунян в Нанкине уже была фигурой заметной, к тому же поставщицу двора гунчжу задевать без нужды он не собирался. Впрочем, исполняя приказ, он и не боялся никого.
— А доказательства? — робко спросила стоявшая рядом Хуаэр.
Простые люди редко не робеют перед чиновными служителями.
— Ха, вот уж смешно ты говоришь, девица. Моё дело — взять человека, а не судить дело. Доказательства ищите у господ начальников.
С этими словами сыщик больше не стал обращать внимания ни на Чжэньнян, ни на остальных и дёрнул Ли Чжэнпина вперёд.
Но, проходя мимо Чжэньнян, Ли Чжэнпин вдруг изо всех сил упёрся ногами и, едва не надрываясь, выкрикнул:
— Меня оклеветали! И Гэ Цюцзе тоже оклеветали! Мы никого не убивали!
— Ишь, упрямится до последнего! Моего мужа убили именно вы с этой девкой, Гэ Цюцзе, сговорившись! В ямэне вас приговорят к немедленному обезглавливанию! — выкрикнула вдруг госпожа Цао, выскочив из толпы, и с остервенением кинулась на Ли Чжэнпина — то пинала его, то царапала, то пыталась укусить.
— Откуда взялась эта сумасшедшая баба! — вспыхнул Ли Цзинфу.
Его и без того только что заткнули за пояс парой фраз, и он стоял, задыхаясь от злости. А тут ещё госпожа Цао налетела на Ли Чжэнпина. Разумеется, терпеть этого он не стал: вытянул руку, рванул её на себя, и госпожа Цао с размаху плюхнулась наземь.
После чего он мрачно уставился на неё:
— Пока что идёт только следствие, вины ещё не доказали. Ты кто такая в доме главы управы, чтобы за него приговоры выносить? Сам господин ещё не объявил обвинения, а ты уже и вину определила, и наказание назначила. По-твоему, не ему, а тебе бы в начальственном кресле сидеть?
— Ты… ты врёшь! — побледнела госпожа Цао.
От этих слов её и правда бросило в холод. Дойди такие речи до ушей главы, и ей несдобровать.
— Вру? А может, это ты затаила злобу на моего племянника Чжэнпина и нарочно его оговариваешь? Или, может, твоего мужа вообще ты сама и прикончила, вместе со своим любовником? Разве раньше не ты с Хуанланом извела Гэ Дана? Ну так что ж удивительного, если и теперь история повторилась?
Ли Цзинфу больше десяти лет околачивался по игорным притонам, потом ещё два года провёл на северных рудниках и, конечно, успел перенять кое-какие ухватки у уличного сброда. К тому же он ещё в Хуэйчжоу слышал о прежних делах Ли Чжэнпина. Так что теперь, набросав несколько полуправд и догадок, он заговорил так складно, будто и впрямь держал в руках все нити.
Госпожу Цао это так взбесило, что она только и могла кричать:
— Клевета! Наглая клевета!
А вот толком возразить уже не получалось.
Она лишь скрежетала зубами:
— Ты… ты… ты…
Но связной фразы так и не выговорила.
Тем временем вокруг уже поползли шёпоты.
Конечно, у Гэ Цюцзе вроде бы имелось больше причин убить Хуанлана. Но люди по большей части всегда склоняются на сторону слабого. А разве Гэ Цюцзе теперь не была слабой стороной? К тому же прежние дела Хуанлана и госпожи Цао у многих вызывали лишь презрение. Теперь же Гэ Цюцзе обвиняли в убийстве, но доказательств не хватало, и её вина всё никак не могла быть окончательно установлена, тогда как госпожа Цао вела себя слишком уж напористо и зло.
И потому слова Ли Цзинфу неожиданно подбросили толпе новую версию, новое толкование происходящего.
Люди тут же зашептались: а ведь и это, пожалуй, не так уж невозможно. Хуанлан ведь совсем недавно привёл в дом двух новых наложниц, и госпожа Цао из-за этого так бушевала, что брани на всю улицу было слышно. Муж с женой не один день грызлись. Если она в порыве ярости нашла себе любовника и вместе с ним убила Хуанлана, тоже ведь не сказать, чтобы невероятно.
Даже старший сыщик теперь посмотрел на госпожу Цао уже совсем иным взглядом.
А госпожа Цао чувствовала только одно: рот открой — и сказать нечего, всё равно никто не поверит. Она кинулась к сыщику:
— Господин служитель, вы должны заступиться за меня!
— Да мне-то какое дело до ваших домашних дрязг? — буркнул тот.
После этого он и вовсе перестал обращать на неё внимание и велел уводить Ли Чжэнпина.
— Господин служитель, подождите! — снова окликнула его Чжэньнян.
Сыщик обернулся и хмуро взглянул на неё. Но Чжэньнян уже с улыбкой вынула из-за пазухи маленький мешочек с серебряной мелочью и ловко вложила ему в руку:
— Мой брат человек честный, смирный, правил не нарушал. Прошу вас, присмотрите за ним. А эти серебряные крохи пусть будут вам на почин, сводите ваших людей выпить по чарке.
После этих слов старший сыщик посмотрел на неё уже внимательнее.
И впрямь, не зря лавкой туши семьи Ли в Нанкине распоряжалась именно девушка. Даже не говоря ни о чём другом, одного её умения обходиться с людьми уже хватило бы, чтобы прочно стоять на ногах в таком городе.
— Ха, а ты, выходит, понимаешь толк. Ладно, сочту, что хозяюшка угощает моих братьев вином, — сказал он.
А затем обернулся к остальным ямэньским служителям:
— Эй, слепцы безмозглые, не слышали, что ли? Лавочница Ли сказала: её брат человек честный и смирный. Не будем его лишний раз мучить. Снимите цепь.
— Есть! — тут же весело откликнулись те.
Они уже давно навострили уши, услышав про вино. Подобные мелкие приёмы и составляли их обычный приварок. Всё вроде бы одно и то же — ведёшь арестованного, — а разница между цепью и её отсутствием огромная. Без цепи человек идёт налегке, а с цепью — та тяжёлая, как жернов; пока доведёшь до управы, шею натрёт до крови.
Когда Ли Чжэнпина, уже освобождённого от цепи, повели дальше, Хуаэр с благодарностью повернулась к Чжэньнян:
— Сестра Чжэньнян, как хорошо, что ты обо всём подумала. Так моему старшему брату хоть меньше достанется там внутри.
Ли Цзинфу тоже стоял с вытаращенными глазами.
Прежде он жил как придётся: пил, играл, катился под гору и о дочери почти не заботился. Потом, опомнившись, уехал в Сучжоу — и всё равно так по-настоящему и не узнал Чжэньнян. За те несколько дней, что они провели вместе после его возвращения, он лишь успел понять, что дочь у него своенравная и крепкая. Но чтобы она оказалась такой ловкой, такой сметливой, такой тонкой в обращении с людьми — этого он и представить не мог.
«Вот ведь девчонка… Не зря Седьмая тётушка без опаски доверила ей такую большую тушечную лавку в Нанкине. Пожалуй, в чём-то она и меня, собственного отца, превосходит».
Сама Чжэньнян, разумеется, о мыслях отца и не догадывалась.
Что же до серебра, сунутого служителям, — тут, во-первых, сказались уроки, усвоенные ею из прошлой жизни; а во-вторых, за это тоже стоило «поблагодарить» её недорогого батюшку Ли Цзинфу.
Когда-то тот наделал долгов по самые уши. Старший брат по натуре был человек честный, но молчаливый и неповоротливый, так что разгребать весь этот хаос приходилось матери. А она, Чжэньнян, стоя рядом, иной раз ещё и подыгрывала матушке, изображая жалость и беду, когда та разыгрывала перед заимодавцами целые сцены. Так незаметно подобные уловки и вошли ей в привычку.
Недаром ведь говорят, что дети бедняков рано взрослеют.
После этого Чжэньнян позвала всех внутрь тушечной лавки и стала распоряжаться, чтобы люди помогали разгружать привезённый товар.
В толпе стоял Ло Вэньцянь и, нахмурившись, смотрел, как уводят Ли Чжэнпина.
Оттого, как у Вэй Байвана избили наложницу, до внезапной смерти Хуанлана, от ареста Гэ Цюцзе до того, как в дело втянули Ли Чжэнпина, — вся эта цепочка событий казалась ему какой-то слишком уж странной. Только вот и он сам только что вернулся из Хуэйчжоу и пока ещё толком ничего не понимал.
Однако о том, что Вэй Байван, возможно, тоже замешан, Чжэньнян лучше было бы предупредить заранее — пусть будет настороже. К тому же эта девушка, похоже, была в неплохих отношениях с госпожой Сюй, а через неё, возможно, удастся что-нибудь разузнать.
Подумав так, он шагнул вперёд.
Чжэньнян, разумеется, поздоровалась с ним.
— Давай зайдём внутрь. Есть одно дело, о котором нужно поговорить, — сказал Ло Вэньцянь и первым вошёл в тушечную лавку.
Чжэньнян сразу последовала за ним, провела его в изящную комнату для оценки туши и велела Хуаэр заварить чай.
— Не нужно, — махнул рукой Ло Вэньцянь. — Я ещё даже в свою лавку не заходил. Скажу и сразу уйду.
Помолчав, он продолжил:
— Я немного поспрашивал об этом деле. Говорят, вечером четвёртого дня Вэй Байван устроил угощение для людей из шелкомотального промысла. В прошлом году торговля шёлком-сырцом принесла огромную прибыль, и Хуанлан, естественно, тоже был среди приглашённых. Но в ту же ночь из дома Вэй Байвана сбежала одна наложница. Позже её поймали и забили насмерть на месте. При этом кто-то видел, как Хуанлан встречался с этой наложницей. А уже на следующее утро разнеслась весть о смерти Хуанлана. Вскоре после этого в тюрьму посадили Гэ Цюцзе, а теперь вот втянули и Ли Чжэнпина.
Так Ло Вэньцянь в нескольких словах обрисовал всю цепь событий.
— Ты хочешь сказать, что Хуанлана, возможно, убили люди Вэй Байвана? — спросила Чжэньнян, и сердце у неё невольно сжалось.
Она и представить не могла, что за смертью Хуанлана тянется ещё и такая история. Заодно она с удивлением взглянула на Ло Вэньцяня, ведь приехали они в Нанкин вместе, а он за такое короткое время уже успел почти во всём разобраться.
— Нет, не обязательно. Если бы Хуанлана и правда убили люди Вэй Байвана, дело не разрасталось бы всё шире, не тянуло бы за собой всё новых людей. Словом, я пока и сам не знаю наверняка. Я ведь, как и ты, только что приехал и тоже блуждаю вслепую. Всё это я слышал лишь со слов других. Говорю тебе только затем, чтобы ты была настороже и заранее подумала, что делать.
Сказав это, Ло Вэньцянь поднялся. Ему и в своей лавке ещё хватало дел.
— Хорошо, я поняла, — кивнула Чжэньнян и проводила его до выхода.
Излишне благодарить его она не стала. Иногда слишком много благодарности лишь создаёт ненужную отчуждённость.
После этого Чжэньнян вместе с людьми привела в порядок товар и прочие дела, а потом собрала домашних, чтобы расспросить о случившемся с Ли Чжэнпином.
После слов Ло Вэньцяня общая картина смерти Хуанлана стала ей более или менее ясна. Но как именно в конце концов всё это связали с Ли Чжэнпином, она всё ещё не понимала. Поэтому и спросила:
— Если не ошибаюсь, Пятый день у нас был днём прогрева печей и поддержания огня в лавке туши, верно?
Каждый год после Личуня1 тушечные мастерские выходили из зимнего простоя. А после новогодних праздников, когда печи какое-то время не топили, с началом весны во всех таких мастерских проводили обряд прогрева печей и поддержания огня. По сути, для тушечного дела это было примерно тем же, чем весеннее жертвоприношение для земледельцев, — днём моления о благополучии.
В семье Ли этот день приходился на пятый день первого месяца, и начинался ещё в час Чоу, продолжаясь до часа Чэнь2.
— Да, всё так, — ответил мастер Ма. — В ночь четвёртого дня мы вообще не спали, а как только наступил час Чоу пятого дня, сразу начали готовиться к прогреву печей и поддержанию огня.
— Если так, значит, брат Чжэнпин всё это время был вместе со всеми, — нахмурилась Чжэньнян. — Когда же он мог уйти и вместе с Гэ Цюцзе убить человека?
— Оно-то так… — беспомощно вздохнула госпожа Ма. — Только ровно в начале часа Инь3 та Гэ Цюцзе приходила искать Ли Чжэнпина. Соседка, госпожа Яо, как раз с самого утра зашла попросить огня, чтобы разжечь жаровню, и видела, как Ли Чжэнпин ушёл вместе с Гэ Цюцзе.
Услышав это, Чжэньнян невольно хлопнула себя по лбу.
Вот ведь беда. Выходит, теперь у властей есть как раз тот самый промежуток времени, который подтверждает возможность их совместных действий. И даже если Ли Чжэнпин не был сообщником, то уж человеком, знавшим о чём-то, его наверняка сочтут. Неудивительно, что ямэнь сразу пришёл за ним.
— Кстати, — подал голос Ли Цзинфу, — перед тем как его увели, Чжэнпин ничего не передал?
— Вроде бы нет, — задумчиво ответил мастер Ма. — Всё произошло слишком быстро, служители пришли внезапно…
Но тут госпожа Ма вдруг сказала:
— Ах да, вспомнила. Перед самым приходом людей из ямэня Чжэнпин-гэ всё-таки кое-что мне сказал.
— Что именно? — тут же спросила Чжэньнян.
— Он велел передать, что, мол, перед отъездом в прошлом году Чжэнь-гунян распорядилась: печь для вываривания клея в малой тушечной мастерской сделана особым образом, и прогревать её можно только после возвращения Чжэнь-гунян, так что никому её трогать не велено.
— А-а, — протянул Ли Цзинфу и больше ничего не сказал.
По его мнению, Чжэнпин просто успел наспех оставить распоряжение по хозяйственным делам.
Но Чжэньнян невольно нахмурилась.
Она совершенно точно не помнила, чтобы когда-либо давала Ли Чжэнпину такое указание.
— Ладно, пока на этом всё, — сказала она, подавив сомнения. — Эргоу, в ближайшие дни возьми нескольких человек и как следует порасспрашивай обо всём, что связано с делом. А я пока разберу тушь ко дню рождения, её нужно сперва поставить по назначению.
Тушь для резиденции гунчжу задерживать было нельзя.
— А не написать ли письмо моим отцу с матерью? — спросила Хуаэр.
Вообще, вернувшись домой, она уже успела наслушаться от матери брани в адрес старшего брата. Та только и твердила ей на ухо, что брат совсем потерял голову из-за этой лисицы-оборотня Гэ Цюцзе, и поносила его самыми обидными словами.
— Давай ещё день-два подождём, — немного подумав, ответила Чжэньнян. — Не такая уж это спешка.
По правде говоря, даже если супруги Ли Цзинмин узнают прямо сейчас, что это изменит? Разве что прибавится ещё двое людей, которые будут только тревожиться, а помочь всё равно ничем не смогут.
— Хорошо, — кивнула Хуаэр.
После этого все разошлись по своим делам.
— Отец, ты пока отдохни, а я схожу в тушечную мастерскую на заднем дворе, — сказала Чжэньнян Ли Цзинфу.
— Ступай, занимайся своим, — ответил он. — Если понадобится, чтобы я где-то выступил или вмешался, только скажи.
— Хорошо, — кивнула Чжэньнян.
Она отлично понимала, что отец пока совершенно не разбирается в делах тушечной лавки. Лучше уж не втягивать его, а то чего доброго, от его помощи станет только хуже.
После этого Чжэньнян направилась в мастерскую на заднем дворе. Но вошла не в основное помещение, а сразу в малую тушечную мастерскую.
Ей хотелось своими глазами увидеть, что же такого спрятано в печи, раз Ли Чжэнпин никому не велел её трогать.
Внутри стоял большой котёл, а над ним паровая решётка для вываривания клея. Печь ещё не прогревали, и вся кладка веяла холодом. Чжэньнян долго обходила очаг кругом, вглядывалась, но ничего необычного не замечала. Внутри было черно и темно, ничего не разобрать.
Тогда она просто зажгла факел и осторожно просунула его в топку.
Внутри сразу стало светло.
И тут Чжэньнян увидела, что с одной стороны один из кирпичей будто слегка сдвинут. Тогда она взяла длинные щипцы, поддела этот кирпич и вытащила его.
Под ним тут же показалась какая-то книга.
Чжэньнян испуганно вздрогнула, поспешно убрала факел, а потом, пользуясь слабым отсветом, осторожно зажала находку щипцами и вытянула наружу.
После этого она прямо на краю очага раскрыла книгу и стала внимательно листать страницы.
И чем дальше читала, тем тяжелее становилось у неё на сердце.
Это была счётная книга с записями о том, как Вэй Байван, ткацкое ведомство и местная уездная управа делили между собой незаконную прибыль от торговли шёлком-сырцом и коконами.
- Личунь (立春 / lìchūn) – начало весны, один из двадцати четырёх сельскохозяйственных сезонов традиционного китайского календаря.
↩︎ - Час Чоу (丑时 / chǒushí) – примерно с 1 до 3 часов ночи. Час Чэнь (辰时 / chénshí) – примерно с 7 до 9 часов утра.
↩︎ - Час Инь (寅时 / yínshí) – примерно с 3 до 5 часов утра.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
