После пира гости один за другим разошлись. Остались лишь дядюшка Хань Игуй, муж тётушки, да двое двоюродных братьев — Ли Чжэншэнь и Ли Чжэнпин.
Люди семьи Ли, разумеется, уселись вместе поговорить о положении в Нанкине. Всего несколько месяцев они там не были, а перемены уже шли одна за другой, так что глаза разбегались.
— В последнее время Нанкин ни дня покоя не видел, — после нескольких вздохов о кончине старого господина Ли Хань Игуй заговорил с Ли Цзинфу, Чжэньнян и остальными о здешних делах. — Сначала японцы затеяли состязание туши, теперь вот Хай Жуй отправился в Сунцзян — слышно, там он поднял такую бурю, что мало не показалось никому. Человек он и впрямь железной справедливости, никого не щадит. Если говорить по совести, первый министр Сюй в своё время немало ему помог, продвинул его. А этот, прибыв в Сунцзян, первым делом взялся именно за господина Сюя: один за другим подал несколько докладов с обвинениями против него и его сыновей.
— А за что господин Хай обвиняет семью Сюй? — с любопытством спросила Чжэньнян.
По истории Хай Жуй лишь в следующем году должен был получить пост инспектора-наместника Интяня. И тогда он изначально расследовал дела о захвате и слиянии земель, а уже по ним вышел на семью Сюй.
Так в этой жизни по какой причине господин Хай уцепился за дом Сюй?
— Говорят, всё началось с одного дела в Хуэйчжоу — о «добровольной передаче» земли под покровительство. Дело оказалось связано с семьёй Сюй, вот господин Хай и вцепился. А как копнул глубже, выяснилось, что земли в руках семьи Сюй уже раскинулись по Сунцзяну, Нанкину, Хуэйчжоу и другим местам. Словом, дело теперь разрослось до больших размеров. Министр Сюй уже несколько раз просил прощения при дворе, а цензоры из прежней партии Гао Гуна в эти дни только и ждут случая, чтобы подать доклад. Теперь при дворе всё переполошилось, а уж в нанкинских чиновничьих кругах и вовсе каждый сидит как на иголках, — сказал Хань Игуй.
С древних времён чиновники и купцы были тесно связаны; перемены в чиновном мире неизменно отражались и на торговле. Поэтому люди из Хуэйчжоуской купеческой гильдии к делам двора и ведомств относились крайне чутко. Хань Игуй дружил с Ху Цзунлинем, а потому в подобных вопросах разбирался довольно хорошо.
— Но дела семьи Сюй вроде бы касаются только Хуэйчжоу и Сунцзяна. Почему же Нанкин тоже оказался в смятении? — с некоторым недоумением спросил Ли Цзинфу.
— Говорят, господин Хай, обвиняя семью Сюй, заодно подал обвинение и против Нанкинского ткацкого ведомства. То самое хуэйчжоуское дело — это ведь иск дочери тётушки Цзян, жены Чжуцзы, против их младшего родича Ню Шуаня: мол, тот захватил землю и передал её под покровительство. А раз они подали жалобу, то неизбежно задели и Ткацкое управление, — объяснил Хань Игуй.
— Вот как… — Чжэньнян, сидевшая рядом, вдруг всё поняла.
В последнее время дома у неё и без того дел было невпроворот: сначала лавку маслобойни её старшего брата семья Ду оговорила ложным обвинением, потом началась борьба за право поставлять податную ко двору тушь, затем — изготовление туши для состязания. День за днём она, забыв свет белый, пропадала в мастерской, и за новостями из Хуэйчжоу почти не следила.
Но теперь, когда дядюшка заговорил об этом, она вспомнила: кажется, когда-то Ло Вэньцянь вскользь упоминал, что ниточки в этом деле протягивала семья Тянь. А жена Чжуцзы, та самая дочь тётушки Цзян, была женщиной, которая позапрошлой весной, на Новый год, выпила крысиный яд и вместе с детьми пыталась покончить с собой. Неудивительно, что её дело в конце концов потянуло за собой Нанкинское ткацкое ведомство. А если вспомнить ещё ту счётную книгу, которую сама Чжэньнян тогда передала… теперь нанкинские чиновники и правда должны были пребывать в страхе и смятении.
— Именно так. Хай Жуй подал обвинение против Нанкинского ткацкого управления, и Ван Сыфан, похоже, влип по-крупному, — добавил сбоку Хань Игуй.
— А что случилось с главой Ваном? — не удержалась Чжэньнян.
Как-никак Ван Сыфан был дядей Ло Вэньцяня по материнской линии; Чжэньнян невольно хотела узнать о нём больше.
— В этом году все деньги на закупку сырого шёлка для Нанкинского ткацкого ведомства авансировал денежный дом «Сыфан». Если с несколькими господами из Ткацкого ведомства случится беда, то «Сыфану», боюсь, придётся нелегко. Впрочем, сейчас всё ещё неясно. Дело ведь касается семьи Сюй, а положение господина Сюя при дворе, можно сказать, незыблемо. Сейчас, конечно, Хай Жуй обвиняет семью Сюй и Нанкинское ткацкое управление, но при дворе хватает и тех, кто подаёт обвинения уже против самого господина Хая. В общем, все пока наблюдают, — сказал Хань Игуй.
— Мм. Это верно, — кивнула Чжэньнян.
Ведь нынешнее положение отличалось от того, что было в истории. Когда исторический Хай Жуй расследовал дела семьи Сюй, Сюй Цзе уже ушёл на покой. Пусть у него и оставались ученики, старые подчинённые и связи, но тогда за спиной Хай Жуя стоял Гао Гун, именно поэтому Хай Жую и удалось добиться своего. А ныне Сюй Цзе всё ещё твёрдо стоит при дворе; его способность держать в руках придворные дела несравнима с той, что была в историческом прошлом.
Так что, хотя весь нанкинский чиновный и торговый мир пребывал в смятении, место для выжидания всё ещё оставалось. Более того, многие по-прежнему весьма высоко оценивали шансы семьи Сюй.
Теперь даже сама Чжэньнян не могла с уверенностью судить обо всём, что касалось семьи Сюй. Как повернётся дело, можно будет понять лишь в тот день, когда оно действительно разразится.
Впрочем, всё это не имело к Чжэньнян прямого отношения. Сейчас больше всего её занимало состязание туши. Поэтому она, естественно, снова расспросила кое-что о японцах. Вот это было самым важным: знать себя и знать противника. Чжэньнян никогда не вступала в бой без подготовки.
Стоило заговорить о японцах, как Ли Чжэнпин тотчас наполнился негодованием и холодно фыркнул:
— Этот Рэнцзи Инсун теперь совсем возомнил о себе. С тех пор как несколько нанкинских мастеров туши проиграли ему в состязании, он водит своих подручных от одной мастерской к другой. На словах — «просит наставления», а на деле приходит выбивать вывеску. Недавно, когда в Хуэйчжоу закончился отбор податной туши, Рэнцзи Инсун уже громко заявил, что явится в мастерскую туши семьи Ли «за советом». Сегодня вы как раз приехали. Думаю, завтра-послезавтра он, чего доброго, приведёт людей и устроит сцену. Вам лучше заранее подготовиться.
Сказав это, Ли Чжэнпин продолжил:
— Эти японцы хитрые, как черти. На словах они приходят учиться и советоваться, а по-моему, просто хотят прощупать, что у нашей семьи Ли за основа. Ведь в состязании туши они намерены победить во что бы то ни стало.
Во что бы то ни стало? Что ж, посмотрим ещё, хватит ли у Рэнцзи Инсуна на это умения.
Замыслы Рэнцзи Инсуна Чжэньнян, конечно, в какой-то мере понимала. Но в душе она размышляла ещё и о другом, ей казалось, что нанкинские мастера туши неправильно повели себя в деле с Рэнцзи Инсуном. Разве можно было позволять ему приходить «за советом» всякий раз, когда ему вздумается? Он явился подготовленным; если дать ему возможность вызывать на сравнение кого угодно и когда угодно, их сторона неизбежно окажется в пассивном положении. В конце концов он просто поведёт их за нос.
Вот почему в ремесле изготовления туши и сложилась нынешняя неловкая, унизительная ситуация.
Разумеется, чувства нанкинских мастеров туши Чжэньнян тоже понимала. Кому бы понравилось, если бы кто-то, присвоив себе громкое звание «первой туши Поднебесной», расхаживал прямо у тебя под дверью? Такое проглотить было невозможно. Вот и разжёг Рэнцзи Инсун этот огонь в сердцах нанкинских тушечных дел мастеров.
В итоге все их ответные действия, напротив, пришлись Рэнцзи Инсуну как раз по душе.
Размышляя об этом, Чжэньнян твёрдо решила: если Рэнцзи Инсун и в самом деле явится «просить наставления», она во что бы то ни стало найдёт способ из пассивного положения перейти в наступление.
Конечно, как именно это сделать, ей ещё предстояло хорошенько обдумать.
Наступила ночь. Поднялся ветер, и душная жара, томившая весь день, наконец немного рассеялась. Около полуночи вдруг загрохотал гром, следом хлынул сильный дождь. К утру гром утих, дождь прошёл, и воздух стал особенно свежим.
На рассвете бабка Чоу возилась в огороде за домом. Там она посадила гряду молодой зелени, и после ночного дождя листочки казались ещё сочнее, ещё ярче, словно покрытые масляным блеском. Чжэньнян смотрела на эту изумрудную свежесть, и на душе у неё становилось по-настоящему легко. А бабка Чоу с самого утра хлопотала над посадками.
— Бабушка, ваши овощи с каждым разом всё лучше растут, — подошла к ней Чжэньнян и поздоровалась.
Пусть свадьба ещё не состоялась, но обе семьи давно уже считали этот брак решённым делом; так что и обращаться к ней «бабушка» было вполне положено.
— Да так, балуюсь помаленьку. Чем дольше с чем-то возишься, тем больше начинаешь понимать, что к чему, — отозвалась бабка Чоу.
Она продолжала выдёргивать редкие сорняки у края гряды, а затем выпрямилась и посмотрела на Чжэньнян:
— Если Рэнцзи Инсун явится выбивать вывеску, ты что-нибудь приготовила? Сейчас вся нанкинская тушечная отрасль смотрит на семью Ли. Семья Ли не может проиграть.
— Я думаю, нельзя позволить им распоряжаться всем по своему желанию. Но как именно действовать, я ещё прикидываю, — кивнула Чжэньнян, показывая, что в целом держит дело в голове.
— Почтенная Чоу! Тут человек пришёл определить тушь. Посмотри, сколько ей лет? — в этот момент Сунь Цзевэнь бросил ей небольшой мешочек.
С тех пор как личность бабки Чоу стала известна, Чжэньнян, конечно, не могла упустить такого мастера тушечного дела. Она пригласила её в мастерскую смотрителем за качеством: следить за производством, улучшать сорта туши, а заодно и определять подлинность и достоинства тушечных брусков.
Особенно в Нанкине многие учёные мужи любили собирать тушь. Если попадался брусок, в котором они не были уверены, то обычно приносили его в мастерскую и просили здешних мастеров помочь с оценкой.
Поначалу люди в мастерской не слишком верили в умение бабки Чоу и её глаз на тушь. Ведь её настоящее происхождение знали лишь некоторые близкие, полностью наружу оно не раскрывалось. В глазах остальных бабка Чоу была всего лишь женщиной, много лет прожившей при семье Ли и немного разбиравшейся в тушечном ремесле.
Но разве она была из тех, кого можно так просто недооценивать? Стоило ей показать пару приёмов, как все в мастерской тотчас признали её.
С тех пор, если кто-нибудь приходил определить тушь, чаще всего звали именно почтенную Чоу.
Теперь она взмахнула рукой и поймала мешочек. Она даже не развязала его, лишь взвесила на ладони и сказала:
— Пятилетняя тушь семьи Чжань из Уюаня. Старой тушью её ещё не назовёшь.
— Почтенная Чоу, правда, что ли? Вы даже тушь не посмотрели, только мешочек в руке взвесили и уже уверены, что это пятилетняя тушь семьи Чжань из Уюаня? Точно не ошиблись? — Сунь Цзевэнь вытаращил глаза.
Хотя он знал, что бабка Чоу в определении туши обладает недюжинным чутьём, но всё же определить так, даже не увидев самого бруска, — это и впрямь казалось сомнительным.
— Паршивец, ошибки быть не может. Раз не разбираешься — поменьше рот раскрывай, побольше учись, — холодно фыркнула бабка Чоу.
Сунь Цзевэнь потёр нос и пробормотал:
— Почтенная Чоу, нечего так уж людей недооценивать…
— Даже о «познать тушь, ощупав мешочек» не слышал? Слова бабушки Чоу не ошибочны. Вэньцзе, впредь тебе и правда стоит побольше у неё учиться, — с улыбкой сказала стоявшая рядом Чжэньнян.
Услышав это от Чжэньнян, Сунь Цзевэнь понял, что определение бабки Чоу, скорее всего, верное. Он взял тушь и пошёл отвечать посетителю.
А Чжэньнян смотрела на бабку Чоу, и в сердце её поднялось немалое потрясение.
Так называемое «познать тушь, ощупав мешочек» было, по сути, одним из исключительных умений Пань Гу, Тушечного бессмертного. Тушь лежит в мешочке, а мастер лишь снаружи взвесит её на ладони и уже знает, что именно находится внутри.
Об этом в «Истории туши» есть особая запись. Однажды Хуан Тинцзянь попросил Пань Гу определить тушь из его собрания. Пань Гу не стал смотреть на брусок; едва ощупав его через мешочек, он сразу распознал, что это мягкая тушь Ли Чэнъяня, то есть племянника Ли Тингуя. Затем он определил ещё один брусок — тушь, которую сам изготовил двадцать лет назад, — и со вздохом сказал, что ныне сил у него уже не хватает и такой хорошей туши ему больше не сделать.
Из этого и видно, каким искусством обладал бессмертный Пань, способный познать тушь, лишь ощупав мешочек.
И теперь, глядя на приём бабки Чоу, Чжэньнян понимала: пусть нельзя сказать, что в этом умении она достигла всех десяти долей мастерства бессмертного Паня, но семь-восемь долей у неё точно были.
При этой мысли в голове Чжэньнян вдруг сложился план.
Она улыбнулась, поклонилась бабке Чоу и сказала:
— Бабушка, в деле с Рэнцзи Инсуном, который собирается явиться выбивать вывеску, придётся побеспокоить вас.
— О? И что ты задумала? — бабка Чоу посмотрела на Чжэньнян с выражением, ясно требовавшим объяснений.
Чжэньнян склонилась к её уху и тихо прошептала несколько фраз.
— Ну и девчонка же ты, впрямь хитрая, — бабка Чоу, что бывало редко, улыбнулась. — Ладно, пусть будет по-твоему. Придётся старухе ещё раз сыграть роль подметальщицы.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
