Слова учёный торговец как нельзя лучше подходили к господину Цзунлиню: в нём они воплощались в полной мере.
— Приветствую господина Цзунлиня, — по всем правилам совершила приветственный поклон Чжэньнян.
Тут Хань Игуй, воспользовавшись случаем, представил её:
— Брат Цзунлинь, это моя племянница, Ли Чжэньнян, нынешняя распорядительница дел семьи Ли. Она приехала в Нанкин открывать лавку туши. Если в будущем ей встретятся трудности, прошу, брат Цзунлинь, подставь плечо.
— О, так это и есть Ли Чжэньнян, та самая, что одним махом переломила упадок семьи Ли? Давно хотел познакомиться. Воистину — индиго рождается из синевника, а цвет даёт синее него самого1. Неудивительно, что вы сумели создать такую тушь на основе «Сажи ста трав». Насколько мне известно, ваш «Сажа ста трав» отличается от обычной, верно? И лечебное действие у неё заметнее, — с улыбкой произнёс господин Цзунлинь.
Он немного разбирался в медицине, и в тот день лечебная тушь Ли действительно подействовала куда лучше той, что ему доводилось использовать прежде, потому он и сделал такое замечание.
Затем он слегка поднял руку, давая понять Чжэньнян, чтобы та не церемонилась.
— Раз уж господин спросил, скажу: в тушь Ли на основе «Сажи ста трав» добавлено ещё несколько лекарственных трав. Она успокаивает сердце, снимает внутренний жар и сухость, а также обладает вяжущим действием, — ответила Чжэньнян.
Что именно было добавлено, она, разумеется, уточнять не стала: это был семейный секрет.
Что же до слов Ху Цзунлиня — «давно наслышан», «ученица превзошла наставника» и тому подобного, — Чжэньнян прекрасно понимала, что на деле молва звучала совсем иначе. В Хуэйчжоу про семью Ли говорили, что у них «курица поутру кукарекает»2.
И в самом деле, вот уже больше десяти лет делами в семье Ли заведовала Седьмая старшая госпожа, а теперь, хотя дом по-прежнему держала в руках она, внешним расширением торговли тушью Ли занималась уже сама Ли Чжэньнян. В глазах света это выглядело всё-таки чем-то слишком уж выходящим за рамки приличий.
Но господин Цзунлинь был человеком утончённым и учёным, так что, конечно, не стал бы судить так, как судачила толпа. Потому он и сказал вместо этого: «синевник рождает индиго, а тот синее его самого».
Чжэньнян, разумеется, поняла скрытый смысл и приняла его с благодарностью.
— Да, думаю, так оно и есть, — кивнул господин Цзунлинь.
— Невестка, ступай занимайся делами. Пусть Чжэньнян останется и поможет нам подогреть вино, — сказал Хань Игуй, обращаясь к стоявшей рядом госпоже Чэнь.
— Слушаюсь, тогда я удаляюсь, — ответила та.
Совершив положенные поклоны Хань Игую и господину Цзунлиню, она ещё раз кивнула Чжэньнян. Та с улыбкой показала, что всё в порядке, и госпожа Чэнь удалилась.
Чжэньнян присела в стороне. Само собой, подогревать вино ей не пришлось, для этого были служанки. Её дело заключалось лишь в том, чтобы сидеть рядом и подливать вино дяде и господину Цзунлиню.
Она также понимала, почему дядя оставил её здесь. Во-первых, он хотел представить её господину Цзунлиню. Всё-таки купцам из Хуэйчжоу трудно обойтись без поддержки купеческой гильдии. А уж для женщины вроде Чжэньнян, желавшей закрепиться в торговых кругах Нанкина, поддержка купеческого объединения была и вовсе жизненно важна.
Во-вторых, раз уж дядя беседовал с господином Цзунлинем, речь наверняка должна была зайти о делах нанкинского торгового мира. Чжэньнян прибыла в Нанкин совсем недавно и в местной торговой среде пока ещё блуждала вслепую. Всё, что она знала прежде, не тянуло и на вершину айсберга. А значит, это была хорошая возможность лучше понять здешние порядки.
…
— Кстати, я слышал, в меняльных лавках недавно приключилась одна занятная история? — с улыбкой спросил Хань Игуй.
— Ха, и до тебя дошло? — господин Цзунлинь с кривой усмешкой потёр кончик носа.
Семья Ху как раз держала меняльную лавку, так что он лучше всех знал, с чего началось и чем обернулось это дело.
— Подробностей я не знаю. Слышал только, будто какая-то женщина принесла закладывать картину, а дело в конце концов дошло чуть ли не до спора на упрямстве и горячности? — сказал Хань Игуй.
Он занимался шёлком и тканями, а в делах меняльных лавок и денежных домов не слишком разбирался. Да и вообще не был любителем пересудов — так, слышал что-то краем уха, не более.
— Да, была одна женщина. Она ходила по меняльным лавкам с рукописным свитком «Ночного пира Хань Сицзая» и пыталась заложить его, — ответил господин Цзунлинь.
— О? «Ночной пир Хань Сицзая» — вещь ведь драгоценнейшая. Да тогда все владельцы меняльных лавок, верно, сбежались на него, как коты на запах рыбы? Брат Цзунлинь, ты, должно быть, тоже загорелся? — удивился Хань Игуй.
— Если бы это и вправду был подлинный «Ночной пир Хань Сицзая», я бы, конечно, загорелся. Но я видел ту картину — это чистейшая подделка. Всем известно, что «Ночной пир Хань Сицзая» написан Гу Минчжуном. У Гу Минчжуна линия круглая и сильная, краски густые и яркие. А у того так называемого «Ночного пира» письмо, напротив, суховатое, жилистое, цвета без киновари и белил, всё очень сдержанно и просто. Даже для копии сходство слишком уж отдалённое. Хотя, надо признать, в самой картине есть своя особенность.
— Поэтому сперва я и подумывал купить её за умеренную цену. Но та женщина упёрлась: твердит, что это и есть «Ночной пир Хань Сицзая», и просит за него непомерно много. Само собой, владельцы других меняльных лавок подняли её на смех, решив, что она помешалась на деньгах. Тогда женщина рассердилась, поставила прямо на улице лоток и объявила: если кто-нибудь сумеет распознать этот «Ночной пир Хань Сицзая» и объяснить его происхождение, то она охотно отдаст картину даром. Вот и набежало множество праздных любопытствующих.
Говоря это, господин Цзунлинь выглядел одновременно и раздражённым, и невольно забавляющимся.
Ведь поступком этим женщина, по сути, выставила меняльные лавки на посмешище, будто все их знатоки слепы и ничего не смыслят.
Однако, при всей досаде, человек такого склада, как господин Цзунлинь, конечно, не стал бы всерьёз с ней препираться.
— А может быть… она не обязательно поддельная, — вдруг подала голос Чжэньнян.
В прошлой жизни «Ночной пир Хань Сицзая» был чрезвычайно знаменит; тот самый свиток хранился в пекинском музее Запретного города. Когда-то у Ли Чжэнь была мечта воссоздать «Ночной пир Хань Сицзая» в форме туши, и потому она особенно интересовалась этим произведением и просматривала связанные с ним материалы. Из них она знала, что на самом деле существовало два «Ночных пира Хань Сицзая»: один — тот, что хранился в пекинском Запретном городе, — был написан Гу Минчжуном, а другой принадлежал кисти Чжоу Вэньцзюя. А у Чжоу Вэньцзюя как раз была такая манера письма — сухая, напряжённая, и без киновари с белилами.
— Вот как? Почему ты так думаешь? — с любопытством спросил господин Цзунлинь.
Хань Игуй же слегка нахмурился. Он оставил Чжэньнян здесь главным образом затем, чтобы она слушала. А она так неожиданно вмешалась в разговор, да ещё и возразила человеку сведущему в своём деле — это, как ни крути, было несколько невежливо.
— Когда я просматривала старые книги по туши, мне попалась одна древняя запись, где говорилось о происхождении «Ночного пира Хань Сицзая». Во времена Южной Тан Хань Сицзай был человеком больших заслуг и огромного влияния, и Ли Хоучжу стал его опасаться. Чтобы избежать подозрений государя, Хань Сицзай нарочно предался удовольствиям и роскоши. Тогда Ли Хоучжу, желая убедиться в этом, отправил посмотреть на всё своими глазами и Гу Минчжуна, и Чжоу Вэньцзюя. Значит, «Ночной пир Хань Сицзая», скорее всего, существовал в двух свитках, и тот, что сейчас у этой женщины, вполне может оказаться как раз работой Чжоу Вэньцзюя, — искренне объяснила Чжэньнян.
До этого она заговорила сгоряча и только после поняла, что, пожалуй, вмешалась не совсем уместно. Но слова уже были сказаны, назад их не вернёшь, так что оставалось лишь как можно яснее всё разъяснить.
А в позднейшие времена «Ночной пир Хань Сицзая», написанный Чжоу Вэньцзюем, давно уже считался утраченным.
Выслушав всё, что сказала Чжэньнян, даже господин Цзунлинь, обычно неизменно спокойный и утончённый, заметно переменился в лице.
Хань Игуй, сидевший рядом, происходил из мелких торговцев и в подобных делах не разбирался. Но, глядя на изменившееся выражение лица господина Цзунлиня, невольно подумал: неужели его племянница и впрямь попала в точку?
— Па! — в этот миг господин Цзунлинь тяжело хлопнул ладонью по столу. — Я скоро вернусь.
С этими словами он, забыв даже о приличиях, резко поднялся и торопливо вышел.
Чжэньнян, разумеется, понимала, что творилось у него на душе. Если картину и в самом деле кто-нибудь подтвердит, то несколько меняльных лавок, включая и дом господина Цзунлиня, потеряют лицо безвозвратно. И винить будет некого, сами оказались теми, кто не распознал драгоценность, инкрустированную золотом2.
Глядя, как господин Цзунлинь поспешно уходит, Хань Игуй повернулся к Чжэньнян:
— Похоже, ты и правда угадала.
— Трудно пока сказать наверняка, — с улыбкой ответила Чжэньнян.
После этого Хань Игуй велел служанкам убрать вино и подать чай, а затем стал расспрашивать Чжэньнян о делах в Хуэйчжоу. Она рассказывала обо всём по порядку, не умолчав и о Ван Цзиньцае.
— Вот белоглазый волк… Только Жунь-гэ жаль. Впрочем, так даже лучше. Всё-таки твоя Седьмая бабушка — женщина по-настоящему грозная, — сказал Хань Игуй.
По правде говоря, ещё тогда, когда он услышал, что шестая ветвь семьи Ли хочет взять Ван Цзиньцая в дом примаком, он был не в восторге. Он видел этого человека и сразу почувствовал, что тот слишком скрытен и себе на уме, не из тех, кого стоит брать в зятья на таких условиях. Но дела эти были семейные, вмешиваться ему было неловко, вот он и промолчал.
— Кстати, дядя, насчёт того, что тётушка приезжала занять денег… Я отказала не без причины. Во-первых, лавке туши сейчас самой нужны серебро и оборотные средства. А во-вторых, сделки с землёй — дело уж слишком рискованное. Потому я и не согласилась, — объяснила Чжэньнян, вспомнив прежнее отношение тётки.
Некоторые вещи лучше прояснять сразу: если долго оставлять их без объяснений, потом уже ничего не распутаешь.
Но Хань Игуй, услышав это, изумлённо замер:
— Занять денег? Разве твоя тётушка не поехала просто навестить мать, когда та хворала?
— А… дядя не знал? — удивилась Чжэньнян и вдруг подумала, не зря ли она вообще затронула эту тему.
— Расскажи-ка мне толком, что там произошло, — уже серьёзно сказал Хань Игуй, не позволяя ей уйти от ответа.
И Чжэньнян пришлось рассказать, как тётка просила у неё денег на покупку земли.
— Эх, твоя тётушка… Всем хороша, да только иной раз замахивается чересчур широко. Что ты денег ей не дала — правильно. Погоди, я с ней ещё непременно поговорю, — сердито сказал Хань Игуй.
Он давно твердил жене, чтобы та не лезла в такие дела, но она, как назло, упрямо сама туда втягивалась.
— Дядя, только не брани тётушку. Я и так уже обидела её, отказав в деньгах. Если ещё и вы начнёте её упрекать, боюсь, мне потом и на порог вашего дома больше не ступить, — с лукавой улыбкой сказала Чжэньнян и даже шутливо сложила перед ним руки в просительном поклоне.
— Ишь, уже тётушку жалеешь. Ладно, ругать я её не стану. Но насчёт покупки земли всё равно должен её остеречь. Иначе, зная её характер, если она уж что решила, то непременно изыщет сотню способов довести дело до конца, — сказал Хань Игуй.
— Угу, — послушно кивнула Чжэньнян.
Так, за разговором, они как раз допили по чашке чая.
Вскоре вернулся и господин Цзунлинь, но вид у него был неважный.
— Что такое? Так всё-таки подделка? — спросил Хань Игуй, приглашая его сесть.
— Увы, Чжэньнян оказалась права. Тот свиток и в самом деле — «Ночной пир Хань Сицзая», написанный Чжоу Вэньцзюем. Только вот я опоздал на шаг: кто-то другой распознал его раньше. На этот раз наши лавки потеряли лицо всерьёз — такая драгоценность, а ни один из нас её не признал, — покачал головой Ху Цзунлинь.
— И кто же его распознал? — с любопытством спросил Хань Игуй.
Вообще-то в нескольких меняльных лавках того квартала служили опытнейшие оценщики — люди с глазом, отточенным десятилетиями, ошибавшиеся крайне редко. На сей раз они промахнулись не по недостатку мастерства, а потому, что не хватило сведений: все заранее были уверены, будто «Ночной пир Хань Сицзая» существует только в одном экземпляре. Вот и осрамились.
— Один человек по имени Ло Цзю, — ответил Ху Цзунлинь и снова горько усмехнулся.
Этот Ло Цзю появился в Нанкине совсем недавно. Поговаривали, что прежде он разбогател на золотых приисках за заставой и был самым что ни на есть выскочкой. Некоторое время назад он вовсю прокладывал себе путь, надеясь открыть денежный дом. Он обходил всех подряд с визитами, но в Нанкине и без того хватало меняльных лавок и денежных домов, так что никто, естественно, не горел желанием пускать в дело ещё одного человека, который пришёл бы делить общий пирог. Потому его и притесняли, и вставляли палки в колёса без всякого стеснения.
Последние дни о нём ничего не было слышно. Все уже решили, что он понял бесполезность своих стараний и убрался восвояси. Кто бы мог подумать, что после этой истории он так хлёстко ударит всех по лицу.
Право, тут оставалось только смеяться от досады.
- Индиго рождается из синевника, а цвет даёт синее самого синевника (青出于蓝而胜于蓝 / qīng chū yú lán ér shèng yú lán) – китайская идиома: ученик, потомок или преемник превосходит своего учителя или предшественника.
↩︎ - Курица поутру кукарекает (牝鸡司晨 / pìn jī sī chén) – уничижительное выражение о женщине, которая берёт на себя роль главы семьи или управляет делами вместо мужчины.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
