— Но почему ты должен это делать? — запричитала Чэнь, вцепившись в руку племянника через рукав его коричневого халата. — Ты хоть сам понимаешь?
Красивое лицо Кунг Лао страдальчески исказилось.
— Я понимаю, тётя Чэнь, — сказал он. Он перестал идти к двери их бамбуковой хижины и осторожно высвободил руку, ведя от плеча к запястью, пытаясь отстранить её. — Я иду, чтобы учиться.
— Ты бы и в озеро вошёл, чтобы научиться тонуть? — спросила она, крепко его удерживая. — Ты бы бросился с крыши храма в Джакитчане, чтобы обнаружить, что не умеешь летать?
Кунг Лао нахмурился.
— Это не одно и то же. Я видел, как люди тонут, и знаю, что я не птица и не бабочка. Но я никогда не видел бога.
— И не увидишь! — закричала она. — Ты умрёшь прежде, чем достигнешь хотя бы низшего круга богов.
— Откуда тебе знать, — спросил он, — если никто никогда не пробовал? Священники не умерли.
— Священники не пытаются взобраться на гору, — сказала она, и слёзы покатились из её узких глаз по морщинистым, обветренным щекам. — К тому же, святых призвали. Тебя — нет. Ты закончил разносить воду, остановился на деревенской площади и решил: «А… настало время мне, ничтожному Кунг Лао, который носит воду из колодца в вёдра своего народа, пойти и поговорить с Тьеном1».
— Дело было не только в этом, — сказал рослый, могучего сложения юноша, хмурясь ещё сильнее.
— Да, — сказала она. — Безумие размером с гору Ифукубе!
— Нет, тётя, — ответил Кунг Лао. Он схватил длинное очко чёрных волос, свисавшее за спиной, и вытянул его перед тётей. — Скажи мне, что ты видишь?
Она посмотрела на него со странным выражением.
— Я вижу… волосы моего безумного племянника.
— Что ещё? — Он помахал кончиком перед ней.
— Я вижу белую ткань, повязанную на конце вместо чёрной, которую ты носишь обычно. — Она заглянула ему в глаза. — Я не понимаю…
He покачал головой.
— Я не могу объяснить.
Чэнь взяла юношу за руки и крепко их сжала.
— Почему ты обязательно должен быть сыном своего отца? — спросила она. — Одарён любопытством, но необуздан, не желаешь слушать голос разума? Я потеряла его, я потеряла твоего дядю. Я не хочу терять тебя!
— И не потеряешь, — пообещал он. — Мой отец был опрометчив, я — нет. Разве не я предупреждал его не смешивать те порошки и не поджигать их?
— Да, — сказала она. — И разве после того, как мы похоронили то, что от него осталось, ты не вернулся в холмы, не собрал ещё тех камней, не растёр их вместе и не сжёг?
— Сделал, — признал он. — Я научился на примере отца верным пропорциям. И теперь у нашей деревни есть способ защиты от захватчиков. Монахам в храме Ордена Света больше не нужно бояться нападений фанатиков и волшебников. У нас есть собственная магия! Мы растём, обучаясь, и обучаемся, дерзая.
Коснувшись влажной щеки женщины, которая вырастила его, когда его мать умерла при рождении его Чан-диди, Кунг Лао повернулся и продолжил идти к двери. Но крохотная женщина не отступала, упёршись каблуками сандалий в земляной пол, и он протащил её на два шага, прежде чем остановиться.
— Тётя Чэнь! — сказал он.
— Я не потеряю тебя! — закричала она, грубо схватив его за плечо и потянув назад, отчего жёлтое павлинье перо выпало из её заплетённых седых волос.
Вздохнув, Кунг Лао подобрал его и осторожно вернул на место. Затем он посмотрел на хрупкую женщину, которая держала его, словно свернувшаяся змея. Она казалась совсем крошечной в своём хаоле — струящемся белом шёлковом платье с разрезами по бокам и длинными узкими рукавами. Она всегда надевала его, своё свадебное платье, в годовщину убийства своего мужа, Пайпу, сборщика налогов, которого забили до смерти в городе, не пожелавшем платить своему владыке-принцу. Город был разрушен за свою дерзость, хотя это и не вернуло Пайпу.
Кунг Лао не желал спорить с ней, меньше всего в этот день. Но то, что он прочитал в деревне, заставило его осознать, что время страха подошло к концу. Что наступает эра, когда смертным надлежит делать нечто большее, чем просто падать ниц перед алтарями своих богов. Что пришло время делать нечто большее, чем просто принимать мифы и предания, которые раздавали монахи в храме Ордена Света.
— Хотя бы поговори со мной, — сказала его тётя. — Скажи мне, почему тебе нужно идти именно туда. Почему ты не можешь начать этот поход со святилищ других богов?
— Если я скажу тебе, — спросил Кунг, — ты меня отпустишь?
— Я попытаюсь переубедить тебя, — призналась она, — но если ты расскажешь, обещаю… я больше не буду тебя хватать.
Юноша обдумал её предложение и кивнул.
Чэнь отпустила Кунга, и он расправил плечи, выпрямившись во весь свой мускулистый рост.
— Я убеждён, тётя Чэнь, что Тьен — один из низших богов.
Круглое лицо женщины, казалось, вытянулось, словно чернила под дождём. Прошло несколько секунд, прежде чем она смогла заговорить.
— Ты… безумен. И если монахи услышат тебя, ты будешь покоиться рядом со своим отцом ещё до наступления темноты.
— Я так не думаю, — сказал Кунг Лао. — Думаю, меня избрали, чтобы я узнал это. — Он выглянул сквозь открытую ставню на яркое позднеутреннее солнце и улыбнулся; его белые зубы, казалось, сияли на фоне румянца полных щек, а большие карие глаза тоже светились улыбкой. — На рассвете, — произнес он негромко, почти благоговейно, — когда я закончил работу и пошел на площадь проверить, не появилось ли новых стихов, я увидел лоскут ткани, на котором было написано:
Он не может умереть, но и не живет, это правда.
Он больше всего сущего, и всё сущее — это Пань Ку2.
Кунг Лао посмотрел на свою тётю.
— Ты когда-нибудь слышала это имя раньше?
Она покачала головой.
— Я тоже, — сказал он. — Но пока я шел домой, я понял, что не успокоюсь, пока не узнаю, кто или что такое Пань Ку.
— Почему? — спросила она. — Это может быть кто угодно… или что угодно. «Он не может умереть, но и не живет». Это могло относиться к тем похожим на камень ветвям деревьев, которые находили люди. Пань Ку может быть именем человека, который их обнаружил, или названием деревни, где их нашли. Возможно, автор хотел сказать, что Тьен старше, чем эта окаменевшая жизнь.
— Ты проницательна, — улыбнулся Кунг Лао, — но в этой истории есть нечто большее. Каждое утро я встречаю Ли, девушку, торгующую яйцами, и мы сидим и разговариваем.
Чэнь оживилась.
— Ли интересуется тобой?
— Мы интересуемся друг другом, — сказал Кунг Лао с оттенком нетерпения, — но дело не в этом. Этим утром, прочитав стих, я подвел её, чтобы показать его. И она ничего не увидела.
— Почему же?
— Для неё бумага была просто чистой. Она подумала, что я её дразню, поэтому мы подозвали доктора Чоу, который возвращался с вызова. Он тоже увидел лишь пустой клочок и со всей решительностью заявил, что на нем ничего нет.
— Доктор Чоу пьет рисовое вино, но всё же два человека с тобой не согласились.
— Я не чувствовал запаха вина, — сказал Кунг Лао, — но это не важно. Я не выдумал надпись. Она там была.
Чэнь на мгновение задумалась, затем направилась к двери.
— Веди меня на площадь. Я хочу увидеть эту бумагу.
— В этом нет нужды, — сказал Кунг Лао. — Ты её уже видела.
Она остановилась и с любопытством посмотрела на него. Он снова помахал своим очком перед ней.
— Повязка, — сказала она и потянулась к ткани, удерживавшей его волосы. Она стянула её, посмотрела на одну сторону лоскута размером со лоб, затем на другую, а после снова на обе. — Ли и доктор Чоу правы, — сказала она. — На ней нет никакой надписи.
— Но оно есть, — настаивал Кунг Лао, отбрасывая назад свои тонкие волосы длиной до плеч, — и я намерен выяснить, что это значит… и почему никто другой этого не видит.
Он осторожно забрал ткань из рук своей тёти и поправил своё очко. Чэнь смотрела на него печальными глазами.
— Если ты уйдешь, — сказала она, — я тебя больше никогда не увижу.
— Конечно увидишь, мама, — сказал он, используя почтительное обращение, выражающее его уважение к ней. — Я вернусь до конца месяца.
— Твой брат будет по тебе скучать.
— Мой брат, — улыбнулся Кунг Лао, — будет слишком занят строительством новых бамбуково-железных мостов через овраги и реки, чтобы заметить моё отсутствие.
— Нет. Когда он вернется с Жёлтой реки, он будет горевать.
— И утешится, — сказал Кунг Лао, — когда начнет работу над каналом в Ханчжоу.
Чэнь заплакала, проводя тыльной стороной своих коротких пальцев по щеке и подбородку племянника. — Мальчик мой, почему ты обязательно должен пытаться познать богов? Почему ты не можешь просто наслаждаться тем, что ты человек? Найди время, чтобы полежать на спине в поле и посмотреть на закат. Ухаживай за Ли, читай, заботься о ростках, пока они растут. Ты ведь когда-то любил рисовать…
Кунг Лао подошел ближе к тёте. — Я бы предпочёл знать, как и почему движется солнце, чем просто наблюдать за его закатом. Что же касается остального, любовь угасает, а деревья умирают. Картины выцветают или становятся причудливыми реликвиями. Знание — это всё, что мы можем по-настоящему передать, всё, на чем мы можем строить будущее.
Молодой человек отвернулся и снял синюю мантию с деревянного крючка у двери, набросив её поверх халата, который был на нём. Вторая мантия была короче первой и доходила лишь до колен. Она была расшита зелёно-жёлтыми драконами и колючими коричневыми лозами, а сзади была красная накидка.
Поцеловав тётю в лоб, но стараясь не смотреть ей в глаза, Кунг Лао попрощался с ней. Затем он повернулся и толкнул бамбуковую дверь. Она распахнулась на старых кожаных петлях, и он вышел на яркий солнечный свет.
— Ты не прав, — сказала Чэнь, подбегая к дверному проему, и слезы катились по её щекам, когда она смотрела ему вслед. — Твоего отца нет в живых уже два года, но я люблю его так же сильно, как и прежде. Любовь выживает… искусство вдохновляет… а деревья роняют семена в землю, чтобы вырасти снова. Ты поймешь, сын мой, что я права.
Кунг Лао оглянулся на неё и снова улыбнулся. — Тогда это тоже знание, тётя Чэнь. Так или иначе, я вернусь более мудрым человеком.
— Если вообще вернешься, — сказала Чэнь.
Она повернулась и закрыла дверь, и её рыдания зазвучали приглушённо, пока Кунг Лао медленно уходил от маленькой хижины. Остановившись, чтобы сорвать с дерева пару персиков, он положил их в глубокие карманы своего пальто и направился к морю, сожалея о причиняемом им горе, но утешаясь тем, что его предстоящий поступок наполнил бы отца гордостью.
Он не замечал глаз, следивших за ним из-за Храма Ордена Света, — глаз настолько светлых и бледно-карих, что они казались золотыми…
- Тьен (天, Tiān) — в китайской культуре верховное божество, олицетворяющее Небо, судьбу и миропорядок. ↩︎
- Пань Ку / Пань Гу (盘古, Pán Gǔ) — первопредок и создатель мира в китайской мифологии, разделивший небо и землю. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
