Середина лета уже подходила к концу. После сильного ливня погода постепенно начала остывать.
Сунь-мама распоряжалась служанками, которые меняли бамбуковые шторы на занавеси из шелковой ткани цвета индиго с тёмным узором. Цзиньчао посмотрела на них и решила, что получается не очень хорошо. В покоях полог над кроватью по-прежнему был ярко-красным, а подушки на кушетке роханьчуан были обтянуты шёлком цвета утиной зелени — такие цвета казались слишком кричащими. Она подозвала Сунь-мама, чтобы обсудить это, и предложила сменить полог в спальне на имбирно-жёлтый, а подушки — на цвет озёрной сини. Так всё стало бы выглядеть гораздо свежее.
Чэнь-сань-е, греясь на солнышке, писал иероглифы и наблюдал, как она руководит служанками, крутясь словно волчок.
Он подозвал её к себе и вытер капельки пота с её лба:
— Если устала, отдохни немного. Не обязательно заканчивать всё в один миг.
Цзиньчао видела, что он ничем не занят, поэтому велела служанке принести две вазы мэйпин, чтобы он выбрал:
— Зимой в них можно будет поставить ветки сливы. Стоит только растопить угли в жаровне, как вся комната наполнится ароматом. Посмотрите, какую лучше выбрать?
Одна была с узором из переплетённых стеблей пионов на красном фоне периода Сюаньдэ, а другая — подглазурная синяя ваза с изображением красавиц и листьев банана того же периода.
Чэнь-сань-е отложил кисть, окинул их взглядом и небрежно указал на вазу с пионами на красном фоне.
Гу Цзиньчао посмотрела на неё с некоторым недоумением. Эта ваза мэйпин казалась не слишком красивой…
Она велела служанке поставить её на полку добаогэ. Осмотрев вазу с разных сторон, она вдруг почувствовала, что та действительно выглядит великолепно. Возникло ощущение, будто нарисованному дракону добавили зрачки.
В это время вошла Сюцюй и доложила, что пришёл Чэнь Сюаньсинь.
Чэнь-сань-е во время выздоровления ничем не был занят, поэтому в последние дни начал проверять успехи Чэнь Сюаньсиня в учёбе. Чэнь Сюаньсинь чувствовал, что недостаточно хорошо усвоил «Жизнеописание У Цзысюя» из «Ши цзи», и попросил Чэнь-сань-е ещё раз объяснить ему этот материал.
Чэнь Сюаньсинь, одетый в новенький индиговый чжидо, вошёл и чинно поприветствовал её и Чэнь-сань-е.
Чэнь-сань-е передал написанное письмо Гу Цзиньчао и велел ей:
— Когда придёт Цзян Янь, отдай это ему. — А затем обратился к Чэнь Сюаньсиню: — Идём со мной в кабинет.
Чэнь Сюаньсинь осторожно ответил «да» и последовал за Чэнь-сань-е в кабинет в переднем дворе.
Цзиньчао казалось, что Чэнь Сюаньсинь очень боится Чэнь-сань-е и в его присутствии ведёт себя крайне скованно. В прошлый раз, когда отец и сын беседовали в кабинете, она заходила туда принести сладости. Она видела, как Чэнь Сюаньсинь, засыпаемый вопросами Чэнь-сань-е, покрылся испариной. Чэнь-сань-е долго и молча смотрел на него, после чего сказал: «Если не можешь ответить, иди и читай больше книг, не паникуй». Затем он неспешно задал ещё несколько вопросов, отчего Чэнь Сюаньсинь разволновался ещё сильнее.
Чэнь-сань-е говорил Цзиньчао: «Сюаньсинь не так выдержан и спокоен, как Сюаньцин. Он умен, это верно… но боюсь, в будущем не будет пригоден для великих дел». Он вздохнул: «Всё дело во мне и его седьмом бяогэ. Те, кто был перед ним, сияли слишком ярко, и он неосознанно стал таким».
Иногда иметь выдающегося отца — вовсе не благо.
Гу Цзиньчао присела отдохнуть и выпила суп из голубя с гастродией, который принесла Цинпу. Вспомнив о деле Линь-хувэя, она спросила:
— Этот Линь-хувэй больше не донимает тебя? Если в будущем что-то тебя расстроит, просто скажи мне.
Цинпу немного повабилась и объяснила Цзиньчао:
— Рабыня считает, что это нельзя назвать преследованием… Он просто настаивает на том, чтобы узнать, откуда я родом и есть ли у меня родственники в Лянсяне… Рабыне просто не нравится этот человек. Поэтому я и не докладывала фужэнь, мне казалось, что это будет выглядеть как шум из ничего.
Цзиньчао подумала о том, что вопрос с замужеством Цинпу всё ещё не решён.
Сейчас служанки в её комнате, Цинпу и Цайфу, уже достигли подходящего возраста, и их пора было отпускать из поместья. Ей следовало начать присматривать для Цинпу хорошую семью. Но Цинпу с детства следовала за ней и слишком мало знала о делах между мужчинами и женщинами. Боюсь, встретив мужчину, она не будет знать, куда деть руки и ноги, а может и вовсе разозлиться от смущения.
К тому же она не была похожа на других изнеженных служанок: у неё был сдержанный характер, да ещё и владение боевыми искусствами… Её и правда не так-то просто выдать замуж.
Неизвестно, что на уме у этого Линь-хувэя. Вдруг он действительно просто тоскует по матери и не имеет иных намерений.
На самом деле Цзиньчао знала: ей достаточно лишь замолвить слово перед сань-е, и Линь-хувэю пришлось бы жениться, хочет он того или нет. Однако насильно сорванная дыня не сладка.
Она не хотела, чтобы Цинпу терпела такие обиды… С улыбкой она взяла Цинпу за руку и спросила:
— А что ты сама думаешь об этом Линь-хувэе?
Цинпу широко раскрыла глаза и пробормотала:
— Ч-что я могу думать? Человек он глуповатый, больше рабыня ничего не знает.
Она не поняла, к чему Гу Цзиньчао задала этот вопрос, и лишь когда обдумала его снова, осознала смысл. Её лицо густо покраснело, и она поспешила объясниться:
— Рабыня ни о чём таком и не помышляла! Фужэнь, вы не знаете, Линь-хувэй заговорил со мной только потому, что рабыня похожа на его мать…
Цзиньчао улыбнулась:
— Хорошо, я знаю… Убери эту вазу мэйпин в кладовую и найди другую вазу в форме тыквы-горлянки.
Цинпу в замешательстве не знала, что сказать, и, подхватив вазу, отправилась в кладовую переднего двора.
Стражников в переднем дворе стало гораздо меньше. Кладовая располагалась в даоцзофан, а у дверей дремала момо.
Цинпу убрала вещь и выбрала нежно-голубую вазу с узором из нарциссов. Когда она со своей ношей вышла на крытую галерею, то увидела впереди высокую фигуру. Человек шёл прихрамывая, будто был ранен… Это был тот самый странный Линь Юаньшань.
Цинпу вспомнила слова Гу Цзиньчао, поколебалась мгновение и окликнула его:
— Линь-хувэй…
Линь Юаньшань вздрогнул, обернулся и, увидев гунян Цинпу, хохотнул:
— Что это вы делаете… Ой, нет, я пришёл передать весть старшему Чэню, а не повидаться с вами, не подумайте чего.
Цинпу нахмурилась:
— Почему ты идёшь так неверно… Твои ноги ранены?
Линь Юаньшань замахал рукой:
— Нет-нет, просто получил порцию палок, через пару дней всё пройдёт! Пустяки.
Цинпу лишь спустя мгновение поняла: должно быть, фужэнь поговорила с Чэнь-хувэем, и Линь Юаньшань понёс наказание из-за неё…
Она не знала, что сказать, но в душе почувствовала вину.
Линь Юаньшань поскреб в затылке:
— Это я нарушил правила, так что наказан заслуженно… Я человек грубый, побоев не боюсь. — Он снова улыбнулся и, не смея дольше оставаться в Муситане, попрощался с Цинпу и ушёл.
Цинпу постояла немного и только потом вернулась с вазой.
Цзиньчао передала письмо Чэнь-сань-е Цзян Яню.
— В эти дни стражников в переднем дворе стало намного меньше, — спросила Цзиньчао у Цзян Яня. — Неужели дело наместника уже почти расследовано?
Дело Юцина о перепродаже казённой соли наделало много шума. Слухи об этом дошли даже до внутренних покоев. Было известно, что в него оказались втянуты более десяти чиновников Наньчжили. Власти также арестовали несколько соляных банд. Теперь цена казённой соли упала с тридцати вэней за кувшин до двадцати пяти.
Цзян Янь на мгновение опешил и ответил:
— Лю-дажэнь уже схвачен, и почти все остальные приспешники попали в сети. Будьте спокойны, сань-е больше ничего не угрожает.
Когда он удалился, Гу Цзиньчао взяла пяльцы. Немного поразмыслив над словами Цзян Яня, она почувствовала, что здесь что-то не так…
В прошлые дни она была слишком поглощена тревогой из-за раны Чэнь-сань-е и не замечала подозрительных моментов. Например, несмотря на её предупреждение, Чэнь-сань-е не должен был так легко получить ранение, но он не только пострадал, но и рана была крайне тяжёлой.
Однако после ранения Чэнь-сань-е расследование дела пошло гораздо быстрее. Судя по тому, что вчера рассказывала госпожа Цинь, Ван-гэлао Ван Сюаньфань оказался замешан настолько глубоко, что это даже разрушило помолвку его внучки. Внучка Ван-гэлао изначально должна была обручиться с законным внуком сановника двух правлений, бывшего дасюэши павильона Вэньхуагэ Цзэн-дажэня. Те отказались под предлогом того, что их восемь иероглифов не сходятся.
Кроме того, Чэнь-сань-е поправился удивительно быстро: всего через несколько дней он уже смог вставать с постели.
После ранения Чэнь-сань-е его навещал Чжан Цзюлянь. Чэнь-сань-е — ученик Чжан-дажэня, но тому вовсе не обязательно было приходить лично, достаточно было прислать подарки. Однако он провёл с Чэнь-сань-е долгую беседу. О чём же они говорили?
Гу Цзиньчао смутно припомнила, как в ночь перед покушением Чэнь-сань-е сказал, что ему нужен предлог.
Она никак не могла понять, как в прошлой жизни Чэнь-сань-е рассчитался с Ван Сюаньфанем, но теперь в её голове зародилась догадка.
Разве что… ранение вовсе не было делом рук Ван Сюаньфаня, а подстроено самим Чэнь-сань-е. Раз на главного судью, чиновника второго ранга, совершено покушение, разве Чжан-дажэнь отпустит тех, кто стоит за кулисами? Разве Ван Сюаньфаню теперь будет так просто выпутаться?
Если рассуждать так, все сомнения находили объяснение.
Гу Цзиньчао чувствовала одновременно гнев и желание рассмеяться, ей было крайне неприятно. Он, оказывается, скрыл это от неё! В то время она верила, что он действительно ранен, и от жалости к нему обливалась слезами — ей никогда не было так больно.
Неужели он обманывал её? Он сам говорил, чтобы она верила ему. Но как она может верить после такого?
Закончив объяснять Чэнь Сюаньсиню «Жизнеописание У Цзысюя», Чэнь-сань-е медленно шёл назад по галерее. Его рана ещё не затянулась окончательно, и ему нельзя было много двигаться. Вернувшись, он снова прилёг на кушетку роханьчуан, чувствуя лёгкую боль в груди. Он взял Гу Цзиньчао за руку:
— Цзиньчао, посмотри мою рану…
Гу Цзиньчао не хотелось обращать на него внимание, и она, вытянув руку, встала.
Чэнь-сань-е побледнел:
— Боюсь, рана открылась… Принеси мне мазь.
Только что он потянулся за книгой на верхней полке добаогэ, движение было слишком резким, и он, должно быть, потянул рану. Та стрела была необычной, и рана заживала с трудом.
Увидев, что лицо Цзиньчао изменилось, он тихо спросил:
— Что с тобой? Вид у тебя понурый, неужели устала?
Гу Цзиньчао покачала головой и промолчала.
Чэнь-сань-е нахмурился и, терпя боль в ране, потянул её сесть рядом с собой:
— Скажи мне, что случилось… Цзиньчао, ты сейчас носишь ребёнка, тебе нельзя капризничать.
Такая скрытая злоба вредна для здоровья, к вечеру она снова не сможет ничего съесть.
Гу Цзиньчао негромко произнесла:
— Сань-е, ответьте мне честно. Что на самом деле произошло с тем покушением?
Неужели она что-то обнаружила…
Чэнь-сань-е промолчал. Цзиньчао продолжала смотреть на него, и он наконец вздохнул:
— Цзиньчао, это дело слишком запутанное, мне неудобно говорить тебе.
Гу Цзиньчао поднялась:
— В таком случае я позову к вам Шуяня.
Чэнь-сань-е попытался схватить её за руку, но она вырвалась и, не оборачиваясь, вышла, велев служанке передать приказ. Чэнь-сань-е откинулся на кушетку, погрузившись в молчание. Когда Цзиньчао вернулась, она села на другом краю кушетки, подальше от него, и принялась вышивать дудоу для ребёнка. Казалось, её вовсе не заботит, болит ли у него грудь, лицо её оставалось безучастным.
Оба долго не разговаривали. Чэнь-сань-е закрыл глаза — он не мог выносить холодности Цзиньчао.
Она носит дитя, он должен уступать ей. К тому же она ещё мала, а он намного старше, и ему положено быть снисходительным.
— Цзиньчао, подойди, — с некоторой беспомощностью произнёс Чэнь-сань-е. — Я расскажу тебе.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
