На следующий день Чэнь-сань-е вместе с Гу Цзиньчао отправились засвидетельствовать почтение Чэнь-лаофужэнь.
Чэнь-лаофужэнь рассказывала сыну о буддийских сутрах, которые читала в последнее время:
— Лао-лю привёз мне из храма Баосянсы экземпляр «Шурангама-сутры» с комментариями наставника Цзяньмина. Читая её, я почувствовала благодать: она помогает постичь суть, практиковать великое сосредоточение и достичь совершенного прозрения1. Это успокаивает сердце. Я собственноручно переписала один свиток для тебя, возьми его и внимательно изучи. Комментарии наставника Цзяньмина позволяют мгновенно всё осознать, их я тоже для тебя переписала.
Служанка поднесла шкатулку из сандалового дерева.
Чэнь-сань-е принял её и сказал Чэнь-лаофужэнь:
— Разве стоит мне утруждать вы, нян, переписыванием сутр для меня. Если в следующий раз найдётся хорошая книга, не нужно так утруждаться, я просто возьму её у вы почитать.
Чэнь-лаофужэнь с улыбкой покачала головой:
— Нян желает копировать для тебя. В последнее время здоровье становится всё хуже, не знаю, сколько лет я ещё смогу для тебя писать.
Услышав это, Чэнь-сань-е нахмурился и подозвал Чжэн-момо, чтобы расспросить её:
— Что не так со здоровьем тайфужэнь в последнее время?
Чжэн-момо уже собиралась ответить, но Чэнь-лаофужэнь жестом велела ей молчать.
— В старости дух слабеет. В последнее время сплю меньше, вот и чувствую упадок сил. Других недугов нет.
Чэнь-сань-е знал характер матери: она не любила его обременять. Он вздохнул:
— Если вы почувствуете недомогание, обязательно позовите врача Цзи осмотреть вы. Если же это просто плохой сон, я велю людям из Императорской аптеки выписать для вы успокоительное лекарство.
Гу Цзиньчао тоже заметила, что Чэнь-лаофужэнь выглядит не так бодро, как прежде. В пожилом возрасте болезней всегда становится больше, нужно лишь как следует подлечиться. Впрочем, она не слишком беспокоилась: в прошлой жизни Чэнь-лаофужэнь, хоть и обладала слабым здоровьем, всё же считалась долгожительницей.
Чэнь-лаофужэнь хотела было возразить, но увидев серьёзный взгляд сына, не стала спорить.
У Чэнь-сань-е ещё оставались дела, поэтому, навестив Чэнь-лаофужэнь, он ушёл.
Чэнь-лаофужэнь повела Гу Цзиньчао к пруду с лотосами позади дома. Глядя на её округлившийся живот, она с улыбкой произнесла:
— Тебе нужно больше двигаться, тогда и рожать будет легче. Не будь как те сяоцзе из знатных семей, что не любят ходить, а когда приходит время родов, мучаются.
Гу Цзиньчао понимала это и с улыбкой кивнула:
— Не беспокойтесь, я каждый день делаю несколько кругов вокруг Муситана.
Чэнь-лаофужэнь, подумав, добавила:
— Но и слишком много ходить нельзя, это тоже нехорошо. Думаю, ходить по две четверти часа в день — в самый раз.
Она относилась к ней как к сокровищу, опасаясь то одного, то другого.
Гу Цзиньчао взяла её под руку и тоже улыбнулась:
— Сноха понимает. Позвольте мне проводить вы вон туда, там красиво цветёт красная слива.
Они вдвоём отправились любоваться сливой, срезали большую охапку ветвей и, вернувшись, расставили их в несколько ваз. Когда другие ветви семьи пришли выразить почтение, им раздали эти цветы по очереди.
Цинь-фужэнь пришла за указаниями Чэнь-лаофужэнь по поводу праздника фонарей.
Каждый год в Ваньпине устраивали гуляния, и семья Чэнь жертвовала на это деньги, чтобы порадовать местных жителей. Всё делалось с большим размахом: праздник проводили не в переулке Жунсян, а в соседнем квартале Цзаоцзыфан, но ряды фонарей тянулись до самого переулка Жунсян [«Ароматных баньянов»]. В то время женщины из знатных домов, живущие поблизости, могли любоваться зрелищем прямо у своих дверей.
Ван-ши сказала Гу Цзиньчао:
— Третья невестка ещё не видела наш праздник фонарей в Ваньпине, он проходит очень шумно и весело.
Чэнь Чжао, услышав о празднике, захлопала в ладоши и засмеялась:
— Я хочу увидеть фонари в виде львов, расшитых шаров и бессмертных дев! Третья тётушка, в прошлый раз, когда танцевали со львами, моя служанка даже нашла медную монету!
Чэнь-лаофужэнь сказала Цинь-фужэнь:
— Лао-сань наказывал в этом году выделить на праздник больше денег. Думаю, стоит дать пятьсот ляней серебра. А насчёт самих фонарей посоветуйтесь с семьёй Чан.
Семья Чан тоже вкладывалась в праздник. Цинь-фужэнь кивнула и отправилась к ним.
Лишь при упоминании о празднике фонарей Гу Цзиньчао невольно вспомнила тот пруд с лотосовыми фонариками у Чэнь Сюаньцина.
В то время в переулке Жунсян было необычайно оживлённо. Лёд на пруду в переднем дворе только начал таять, и весь он был усеян фонариками-лотосами, сияющими словно звёзды.
Чэнь Сюаньцин… неизвестно, как он сейчас. И как Чэнь-сань-е собирается решить это дело.
Гу Цзиньчао тихо вздохнула про себя.
Днём, вернувшись в Муситан, Тун-мама пришла с докладом:
— Управляющий Ло передал весточку. Он говорит, что Юнчан шанхао — это новая торговая лавка, но за ней стоят очень влиятельные люди. Вероятно, им покровительствует какой-то большой чиновник. Шёлка, которые продаёт Юнчан шанхао, на двадцать процентов дешевле, чем в торговом доме семьи Цзи и двух других крупных лавках. Без защиты высокопоставленного лица такого невозможно было бы добиться. Никто не знает их истинного происхождения… Управляющий Ло написал письмо в Дасин, чтобы разузнать, но ответа пока нет. Однако он полагает, что семья Цзи, скорее всего, тоже ничего не знает.
Подобные заведения чаще всего возникали на почве сговора чиновников и торговцев. Личности тех, кто стоит за кулисами, могут быть ложными, а на деле какой-нибудь важный чиновник просто набивает карманы. Какой бы могущественной ни была семья Цзи, они остаются лишь торговцами и не смогут тягаться с лавкой, имеющей столь глубокие связи.
Гу Цзиньчао спросила снова:
— Цена на шёлк обычно фиксирована. Как же они продают товар так дёшево? Вы спрашивали об этом Ло Юнпина?
Тун-мама кивнула:
— Управляющий Ло говорит, что шёлк в торговом доме Юнчане отменного качества, это точно не брак. Если цена ещё ниже, значит, дело в себестоимости. Самый распространённый способ — это скупка дани из Управления ткачества. Впрочем, я и сама не очень понимаю, как это устроено. Если вы хотите расспросить подробнее, боюсь, вам лучше поговорить с самим управляющим Ло…
Она могла лишь помогать Гу Цзиньчао вести счета, но в столь тонких вопросах ведения дел не разбиралась.
Гу Цзиньчао беспокоили не столько доходы шёлковой лавки, сколько само это название, торговый дом Юнчан. Ей казалось, что оно ей очень знакомо, будто она уже сталкивалась с ним, но память подводила. Виной тому были те последние десять лет в боковом дворике, когда она жила в ожидании конца, не интересуясь миром.
Она покачала головой:
— Забудь об этом, под Новый год он и сам занят. Просто приглядывай за делами этого Юнчан шанхао.
Тун-мама приняла распоряжение и удалилась.
Как только Чэнь-сань-е вернулся, он немедленно послал человека за Чэнь Сюаньцином.
Он ждал его во внешнем дворе, в зале Нинхуэйтан.
Чэнь Сюаньцин несколько дней пребывал в тревоге, и когда наконец услышал, что отец зовёт его для разговора, на душе у него даже стало немного легче.
Чему быть, того не миновать. Он сам поступил бесстыдно и должен понести ответственность.
После того как Шумо доложил о его приходе, он переступил порог кабинета.
Отец был одет в чёрный халат, поверх которого была наброшена серая накидка, расшитая бамбуковыми листьями. Он стоял за письменным столом, заложив руки за спину, и с бесстрастным лицом смотрел на него.
Подойдя к столу, Чэнь Сюаньцин замер. Шевельнув губами, он первым обратился к нему:
— Отец.
Чэнь-сань-е не проронил ни слова. Он медленно подошёл к нему, долго всматривался в его лицо, и внезапно поднял руку, отвесив ему пощёчину.
Раздался громкий хлопок.
Чэнь Сюаньцин не ожидал этого. От удара его тело пошатнулось, а голова мотнулась в сторону. Щека тут же загорелась огнём, он глубоко вдохнул, но не посмел коснуться рукой ушибленного места. Отец никогда прежде не бил его по лицу. Когда он совершал ошибки в детстве, его били лишь по ладоням. К тому же, он почти никогда не ошибался.
Стыд и раскаяние едва не поглотили его. Чэнь Сюаньцин закрыл глаза.
— Знаешь, почему я ударил тебя? — спокойно спросил Чэнь-сань-е.
Спустя мгновение Чэнь Сюаньцин тихо ответил:
— Я совершил дурной поступок, я заслужил этот удар.
Чэнь Яньюнь смотрел на своего старшего сына.
Раньше он лишь считал, что Чэнь Сюаньцин ещё слишком зелён и не годится для больших дел. Теперь же он понял, что тот не просто неопытен — его характер был донельзя наивным. Если он не пройдёт через испытания, подобный характер в будущем погубит его. Разочарования в Чэнь Сюаньцине сейчас было больше, чем гнева.
— Ты знаешь, в чём именно твоя ошибка? — продолжил он.
Чэнь Сюаньцин вдруг горько усмехнулся:
— Отец, во всём виноват только я. Это я не могу её забыть! Раньше я думал, что она мне безразлична… На самом деле я и сам себя ненавижу. Ваш сын первые десять с лишним лет жизни строго соблюдал правила приличия и не переступал черту ни на шаг. Кто же знал, что всё закончится именно так. Я слишком долго хранил это в сердце, и мне не с кем было поделиться. В тот день, когда она задала мне те вопросы, я не сдержался… Но между мной и ней всё действительно чисто и невинно.
— Когда вы выходили из Муситана, я понял, что вы неправильно истолковали её поведение. Я лишь хотел объяснить вы, что она тут ни при чём… Возможно, когда-то она и преследовала меня, но теперь она чётко проводит границу между нами. Даже если нам доводится поговорить в обычный день, она всегда зовёт двух служанок постоять рядом, она крайне осторожна.
Чэнь-сань-е молча дождался, пока тот закончит.
— Я ударил тебя, во-первых, потому что я её муж, а во-вторых, потому что я твой отец. Все эти годы ты был тем, за кого я меньше всего беспокоился. Когда твоя нян умирала, она держала меня за руку и просила хорошенько позаботиться о тебе и Си-цзе-эр. — Он сделал паузу, прямо глядя на Чэнь Сюаньцина. — Слова «разочарование» недостаточно, чтобы описать мои чувства. Задумывался ли ты в тот момент, что бы ты делал, если бы твои поступки обнаружил не я, а кто-то другой? Тебе бы, положим, удалось спастись, но ты бы обрёк свою нян на полный крах репутации, а всю семью Чэнь — на позор вместе с тобой. Ты — старший законный внук семьи Чэнь, на тебе лежит огромная ответственность за процветание нашего рода в будущем. И в итоге ты позволяешь себе столь безрассудные дела? — голос Чэнь-сань-е стал суровым. — Я спрашиваю тебя: понимаешь ли ты теперь, в чём твоя вина?
Каждое слово тяжким грузом ложилось на сердце. Чэнь Сюаньцин долго размышлял об этом. Он представлял, что может сказать отец, но когда эти слова прозвучали наяву, они показались невыносимо тяжёлыми. Он молча склонил голову. Предать правила долга и чести — это его собственная слабость.
Видя его понурую голову, Чэнь-сань-е вздохнул и велел ему сесть.
— Я уже всё устроил для тебя. В марте ты отправишься на службу в уезд Сунин управы Хэцзянь. Указ придёт сразу после праздника фонарей.
Чэнь-сань-е продолжил:
— Назначать тебя на внешнюю должность сейчас, честно говоря, не совсем своевременно. Чэнь Сюаньцину следовало бы ещё несколько лет закаляться в академии Ханьлинь, набраться опыта в чиновничьих делах и только потом ехать в Сунин, но теперь пришлось ускорить события.
— Однако тебе стоит уехать на время, чтобы избежать пересудов. Заодно посмотришь на жизнь простого народа, узнаешь, как тяжек этот мир.
Люди часто предаются печалям из-за узости своего кругозора. Когда увидишь, как велик и глубок мир вокруг, поймёшь, что твои собственные страдания — ничто. Чэнь Сюаньцину нужно не только быть подальше от Гу Цзиньчао, ему необходимы испытания. Он ещё слишком молод, и время сотрёт эти чувства.
Чэнь Сюаньцин кивнул, понимая заботу отца. Сейчас ему и вправду нужно было уехать. Раз отец всё устроил, самому больше не придётся хлопотать.
— Не беспокойтесь. Когда я вернусь, неважно, забуду я её на самом деле или нет, по крайней мере, я сделаю так, что никто этого не заметит, — Чэнь Сюаньцин слабо улыбнулся.
Лишь тогда голос Чэнь Яньюня смягчился:
— Я всегда строг в наставлениях, ты должен это понимать.
— Я понимаю, — лишь и сказал он.
Когда он вернулся к Юй Ваньсюэ, та была поражена, увидев след от удара на его лице.
Вскоре от отца прислали целебную мазь.
Чэнь Сюаньцин, держа в руках фарфоровый флакон, усмехнулся. На душе у него стало по-настоящему спокойно. Отец всё-таки остаётся отцом, ему за ним вовек не угнаться.
- Постижение сути, практика великого сосредоточения и достижение совершенного прозрения (悟本体、修大定，证圆通, wù běn tǐ, xiū dà dìng, zhèng yuán tōng) — буддийские этапы духовного совершенствования. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
