Отношение Цинь-ши к этому внезапно пришедшему в себя сыну от наложницы было весьма неоднозначным.
Раньше она уже приглашала лекарей для лечения Чэнь Сюаньюэ, но никто не смог исцелить его недуг.
Однако как же он, столь необъяснимо, вдруг выздоровел?
Она даже специально расспросила учителя, который давал уроки Чэнь Сюаньюэ. Учитель ответил, что у девятого шао-е слабые способности, и то, что он поспевает за обучением, уже непросто, не говоря уже о каких-то успехах. Лишь тогда на сердце у неё немного отлегло. Если бы Чэнь Сюаньюэ действительно обладал выдающимся умом, ей, пожалуй, пришлось бы изрядно поволноваться.
Ответив на вопросы, Чэнь Сюаньюэ непринуждённо сел рядом с Гу Цзиньчао. Сидящий на руках у кормилицы Чансо со смехом выкрикнул: «Девятый гэгэ!», и потянулся к нему всем телом. Чэнь Сюаньюэ взял его к себе, и Чансо нежно обхватил его шею пухлыми ручонками, не желая отпускать.
Чэнь Си, стоявшая позади Цзиньчао, тоже взглянула на Чэнь Сюаньюэ.
Теперь она становилась всё взрослее и рассудительнее, и потому уже не смущалась так легко, как прежде. Чэнь Сюаньюэ забавлял Чансо разговорами, и ребёнок по-детски повторял слова за ним. Чэнь Сюаньюэ слушал его с большим удовольствием, а его улыбка была совершенно непринуждённой… Она смотрела на него, пребывая в некотором оцепенении.
Если говорить о красоте, то самым красивым из тех, кого видела Чэнь Си, был её седьмой гэгэ, хотя и другие братья поколения Сюань в семье Чэнь не уступали ему статью. Однако в Чэнь Сюаньюэ чувствовался какой-то необыкновенный дух. Он был преисполнен спокойствия, а в его облике сквозило едва уловимое благородство.
Гу Цзиньчао этого не замечала. Она видела лишь, как Цинь-ши несколько раз бросала взгляды на Чэнь Сюаньюэ, и понимала: было бы странно, если бы та не чувствовала тревоги!
Стоило Чэнь Сюаньюэ перестать притворяться слабоумным, как его незаурядные качества проявились в полной мере с первого взгляда было ясно, что он не из тех, кто обречён жить в пруду.
Чэнь-лаофужэнь позвала всех вместе отведать свежеприготовленных лепёшек с ароматной цедрелой.
Нежные молодые листья цедрелы обладали едва заметным тонким ароматом. У Чэнь-лаофужэнь служила старуха, которая была искусна в приготовлении всевозможных сладостей. Лепёшки получились совсем не жирными, и Гу Цзиньчао съела довольно много.
Когда все закончили трапезу, служанки проворно убрали посуду, и Чэнь-лаофужэнь произнесла:
— Третья сноха, останься поговорить со мной, а остальные могут идти.
Зачем оставлять её одну для разговора?
Гу Цзиньчао была несколько озадачена, полагая, что Чэнь-лаофужэнь хочет обсудить дела Чэнь-сы-е.
Когда люди разошлись, Чэнь-лаофужэнь заговорила с Гу Цзиньчао. Теперь, когда её здоровье поправилось, она намеревалась забрать в дом ту женщину и ребёнка, которых Чэнь-эр-е содержал на стороне.
— Тому ребёнку уже больше полугода, он не может всё время находиться при матери, — Чэнь-лаофужэнь по-прежнему не нравилось происхождение матери ребёнка, и она тихо сказала Цзиньчао: — Будет плохо, если дитя воспитают неправильно. Завтра распорядись, чтобы люди поехали и привезли их…
Гу Цзиньчао, массировавшая в это время голени Чэнь-лаофужэнь, кивнула и спросила:
— А что на это скажет вторая сноха?
Чэнь-лаофужэнь махнула рукой:
— Об этом не беспокойся, я сама с ней поговорю.
— Когда вторая сноха узнает, что второй лао-е содержал наложницу на стороне, неизвестно, как сильно она разгневается. Вам нужно будет хорошенько её успокоить, — вздохнула Гу Цзиньчао.
Чэнь-лаофужэнь усмехнулась:
— Она не глупая. Разве может мужчина всю жизнь хранить верность одной женщине? Рано или поздно она всё поймёт, — сказав это, она спохватилась, что Гу Цзиньчао неприятно такое слышать, и добавила: — Вот только третий сын очень преданный, он с детства такой: если что решит, то до конца. Жаль только, что с четвёртым так вышло…
При упоминании Чэнь-сы-е на душе у Чэнь-лаофужэнь стало тяжело.
Она вспомнила слова, которые когда-то говорила Чэнь-сань-е.
Третьему сыну приходится нелегко: снаружи он занят поддержанием процветания и богатства семьи Чэнь, а домашние не дают ему покоя — даже железный человек такого не выдержит. А ведь она ещё смела сомневаться в поступках Чэнь-сань-е, считая его жестокосердным и неспособным ужиться с братьями…
Когда она разговаривала с Чэнь Яньвэнем, слёзы невольно катились из её глаз, и она говорила ему слово за словом:
— Неужели ты думал, я не знаю, что в смерти пятого сына есть твоя вина? Ты сам глуп, раз считал, что другие ничего не заметят. Ты давно невзлюбил пятого сына, и в тот день по роковой случайности только вас двоих не было на месте. Когда ты вернулся, я увидела семена трав на твоём подоле и поняла, что ты был у пруда… Когда пятый сын погиб, твой отец был в ярости. Чтобы помочь тебе скрыть правду, я сослала всех слуг, присматривавших за пятым… Неужели ты так и не понял?
Чэнь-сы-е провёл в заточении несколько месяцев, не имея возможности ни с кем общаться, и был крайне измучен.
Услышав это, он замер, а после долгих раздумий его губы задрожали. Он сжал руку матери и хрипло произнёс:
— Я… я едва не погубил вас… Это моя вина…
Он так исхудал, что на тыльной стороне ладоней выпирали кости, кожа была мертвенно-бледной, а рассудок помутился. Он бормотал эти слова, то плача, то смеясь.
Сердце Чэнь-лаофужэнь обливалось кровью при виде сына, и она, не выдержав, обняла его и горько разрыдалась. Вернувшись к себе и вспомнив о холодности и отчуждённости третьего сына, она почувствовала, как боль вновь пронзает ей грудь.
Гу Цзиньчао не знала, что произошло между Чэнь-лаофужэнь и Чэнь-сань-е.
Она догадывалась, что здесь кроется какое-то недоразумение, ведь Чэнь-лаофужэнь выглядела крайне виноватой.
Что же должна совершить мать, чтобы чувствовать себя виноватой перед сыном?
Она взяла Чэнь-лаофужэнь за руку и сказала:
— Нян, сань-е вовсе не хочет отдаляться от вас. В эти дни он очень занят. Может быть, завтра вечером мы вместе придём засвидетельствовать вам почтение? Как вы на это смотрите?
— Я знаю, что он занят, — кивнула Чэнь-лаофужэнь. — Сейчас в правительстве такие смутные времена, я лучше не буду его беспокоить. Только вот четвёртый сын хочет его видеть. Он говорил мне, что третий никогда не согласится на встречу, и просил меня замолвить слово… Передай ему мою просьбу!
Гу Цзиньчао кивнула в знак согласия.
Когда Чэнь-сань-е вернулся, она рассказала ему о желании Чэнь-сы-е встретиться.
Чэнь-сань-е глубоко задумался.
— Вообще-то… я не собирался с ним видеться, — при упоминании Чэнь-сы-е на лице Чэнь-сань-е отразилась усталость.
Гу Цзиньчао поспешила добавить:
— Это нян просила меня передать. Думаю, у Чэнь-сы-е есть что-то важное для вас, иначе он не стал бы просить об этом через неё. Пожалуйста, встретьтесь с ним, это ведь не займёт много времени…
— Хорошо, — неожиданно быстро согласился Чэнь-сань-е.
Гу Цзиньчао слегка удивилась, но Чэнь-сань-е лишь с улыбкой посмотрел на неё:
— Раз уж ты так говоришь, мне не составит труда повидаться с ним.
Гу Цзиньчао улыбнулась в ответ и подала ему плащ:
— Хоть весна и наступила, ночной ветер ещё очень холоден. Возвращайтесь поскорее.
Чэнь-сань-е коротко ответил и вскоре вышел за дверь.
Гу Цзиньчао осталась с Чансо на кровати архата, помогая ему узнавать предметы. Его пухлая ручонка сжимала кусок каштанового пирожного, и крошки были рассыпаны по всей постели. Когда он уже не мог больше есть, он протянул лакомство к губам Гу Цзиньчао:
— Нян ешь.
Гу Цзиньчао со смехом потрепала его по щёчке, а Чансо в ответ посмотрел на неё растерянным взглядом.
Затем Гу Цзиньчао велела кормилице увести Чансо, чтобы умыть его и вымыть ему руки, и сама уложила его спать.
Она только успела попросить Цайфу зажечь несколько светильников и, пристроившись рядом, вышила лишь несколько стежков на летних носках, как Чэнь-сань-е уже вернулся.
Гу Цзиньчао убрала корзинку для рукоделия под столик и пошла ему навстречу, но Чэнь-сань-е хранил молчание.
— Что случилось? — тихо спросила она.
Неужели Чэнь-сы-е снова что-то натворил? Но это ведь невозможно, в его-то положении…
— Четвёртый брат передал мне кое-какие вещи, — сказал Чэнь-сань-е. — Они касаются Силицзянь.
Вещи из Силицзянь? Гу Цзиньчао спросила:
— Это доказательства сговора Чжан Цзюляня с Силицзянь?
Если бы в своё время Силицзянь не оказывало поддержки Чжан Цзюляню, разве смог бы тот сосредоточить в своих руках такую огромную власть? Фэн Чэншань ведал императорскими указами, написанными киноварью, поэтому слова Чжан Цзюляня всегда принимались за истину.
Чэнь-сань-е погладил её по волосам:
— В каком-то смысле да. Вот только того, что у него было на руках, слишком мало… это не принесёт большой пользы.
Зачем же он тогда это сделал? Гу Цзиньчао не совсем понимала.
Чэнь-сань-е усадил её и продолжил:
— Он хочет уйти в храм Баосянсы для духовной практики, постричься в монахи.
Гу Цзиньчао была крайне удивлена. Чэнь-сы-е на самом деле решился на такое! Неудивительно, что Чэнь-сань-е молчал.
— И что вы планируете? Неужели действительно позволите Чэнь-сы-е уйти в храм Баосянсы?
На самом деле, поступков Чэнь-сы-е хватило бы на несколько смертных приговоров. Его нынешнее заточение под домашним арестом было вполне заслуженным, и если он искренне желает практиковать в храме, то это поможет ему накопить хоть немного благих заслуг. Вот только как сказать об этом Чэнь-лаофужэнь, и что делать Ван-ши? В этом и заключались трудности…
Чэнь-сань-е снова замолчал.
После нескольких месяцев заточения характер Чэнь-сы-е изменился, он стал казаться гораздо рассудительнее. Слова, которые он только что произнёс, звучали вполне здраво. Если позволить ему всю оставшуюся жизнь служить Будде в храме Баосянсы, это будет лучше, чем томиться взаперти в доме семьи Чэнь.
Чэнь-сань-е произнёс:
— Я согласился. Когда всё уляжется, я позволю ему уйти.
Гу Цзиньчао не удивилась: будь она на его месте, она бы тоже одобрила выбор Чэнь-сы-е. Она обхватила Чэнь-сань-е за руку и с улыбкой сказала:
— Так будет лучше. По сравнению с пожизненным заточением, это хотя бы то место, куда он сам хочет отправиться. Когда вы закончите борьбу с Чжан Цзюлянем, придёт время родиться и этому ребёнку. Имя Сюаньлинь выбрал ты, можно я выберу имя для этого малыша? Мне кажется, «Сюаньцзин» будет в самый раз — в нём заключён смысл того, что годы тихи и прекрасны. К тому же, это имя подойдёт и мальчику, и девочке…
Она и сама всем сердцем жаждала спокойной жизни.
Чэнь-сань-е позволил ей обнимать себя и слегка улыбнулся:
— Будет так, как ты скажешь.
Его ладонь нежно легла на её округлившийся живот — шёл уже шестой месяц, и ребёнок как раз стал очень активным. Он внезапно легонько толкнул ножкой, и это движение было легко почувствовать. Цзиньчао прильнула к нему, позволяя гладить свой живот, и сказала:
— Такой же живой, как Сюаньлинь, а иногда даже переворачивается…
Чэнь-сань-е обнял её, позволяя ей лежать на своей груди, и с улыбкой промолчал.
Он и сам не знал, доведётся ли ему увидеть рождение этого ребёнка…
На следующее утро Чэнь-сань-е уехал, а Гу Цзиньчао распорядилась отправить людей, чтобы забрать ту женщину с ребёнком.
Когда эта худая лошадь вышла из повозки, Цзиньчао бросила на неё взгляд. Типичная женщина из Цзяннани. Хрупкая фигура, на поясе подвешен изумрудный цзиньбу1, подчёркивающий её изящный стан, — она совсем не походила на женщину, родившую ребёнка. Дитя, одетое в короткую куртку из шёлка кэси с узором в виде кружевных цветов, сидело на руках у кормилицы и озиралось по сторонам своими чёрными, похожими на виноградины, глазами.
Чэнь-лаофужэнь взяла ребёнка на руки, и тот послушно притих, не плача. Глядя на его нежное личико, Чэнь-лаофужэнь невольно смягчилась сердцем.
— Какое славное дитя!
Она заранее сообщила Цинь-ши об этом деле, но та пребывала в некотором забытьи и пришла в себя только теперь, увидев их воочию.
Первым делом она окинула взглядом всех присутствующих. Гу Цзиньчао была той, кто привезла этих людей, значит, она наверняка знала об их существовании. Гэ-ши стояла, потупив взор в пол, а Ван-ши в оцепенении смотрела на ту женщину.
Цинь-ши почувствовала себя униженной, и в то же время ей стало невыносимо горько, а в груди всё похолодело.
Тем не менее она выпрямила спину и села очень ровно. Она была рождённой от законной супруги дочерью семьи Цинь и ни при каких обстоятельствах не позволила бы другим насмехаться над собой.
Однако рука, скрытая в рукаве, мертвой хваткой сжимала платок.
Осмотрев ребёнка, Чэнь-лаофужэнь подозвала женщину к себе для разговора. Женщина представилась Инъюань; голос её звучал нежно и слабо, прежде чем ответить, она подолгу колебалась и время от времени поправляла прядь волос у уха. На её руке ярко сиял браслет из червоного золота, инкрустированный изумрудами. Несмотря на обилие золота и шёлков, её облик разительно отличался от благородства Цинь-ши.
Цинь-ши и представить себе не могла, что её мужу нравятся такие, словно созданные из воды, создания. Те несколько наложниц, которых она сама выбрала для него, были кроткими и послушными, они никогда не позволяли себе лишнего. В глубине души она всегда презирала таких женщин, считая их изнеженными. Казалось, стоит ущипнуть их пальцем, и сразу останется след. Такие никогда не были пригодны для высшего общества.
И то, что муж полюбил существо, которое она ни во что не ставила, причиняло ей невыносимую боль.
Глядя на Цинь-ши, Гу Цзиньчао понимала, о чём та думает. Ей даже стало её жаль: что бы ни совершила Цинь-ши прежде, сейчас она действительно была достойна сострадания.
- Цзиньбу (禁步 / 噤步, Jìn bù) — традиционное китайское поясное украшение-подвес, собранное из драгоценных камней (чаще всего нефрита) и бусин, которое благородные люди крепили к поясу халата поверх юбки. Название аксессуара буквально переводится как «запрет на [неправильные] шаги», поскольку он служил своеобразным регулятором походки и строгим маркером этикета. При плавной, размеренной и грациозной ходьбе элементы цзиньбу издавали едва слышный, гармоничный хрустальный перезвон, но стоило человеку ускорить шаг, пойти неровно или потерять самообладание, как камни начинали хаотично и громко стучать, что считалось верхом неприличия в высшем обществе. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
