— Что он сказал?
Цай-бо ждал Се Яньфан-сань-гунцзы у дворцовых ворот, издали наблюдая за Дэн И, которого окружала толпа чиновников.
— Спрашивал ли он про зерно рода Чжэн?
— Он велел мне оставить скорбь и сказал, что я потрудился на славу, — с улыбкой ответил Се Яньфан-сань-гунцзы. — Тайфу был весьма любезен. Он лишь поблагодарил меня за помощь в решении дела о залежалом зерне в округе Хэчжоу и не стал допытываться, какую выгоду я из этого извлёк.
— Только вы, сань-гунцзы, находите его любезным, — промолвил Цай-бо. — Чиновники при дворе и наставники Его Величества так не считают.
Смена учителей Его Величества произошла уже после того, как Се Яньфан покинул столицу, но он узнал об этом тогда же. Впрочем, он не придал этому значения и тем более не стал возражать.
Вот и сейчас он лишь усмехнулся:
— Строгость в обучении Его Величества — это к лучшему.
Затем Се Яньфан тихим голосом рассказал о том, как Чу Чжао собиралась повести Его Величество любоваться цветами, и негромко рассмеялся:
— Тайфу весьма строг и к императрице тоже.
Цай-бо покачал головой:
— Дело не в строгости к учебе Его Величества. Он просто не хочет, чтобы наставники сближались с государем. Раз они меняются каждые полгода, эти учителя остаются для Его Величества чужаками.
Для Его Величества, лишившегося близких, слишком легко мог бы сработать эффект признания родителя птенцом1.
— Что же до императрицы, — продолжил Цай-бо, — какая разница, насколько он с ней строг? Всё равно он полностью подчиняется всему, что скажет императрица. Так было в деле Чжуншань-вана, так было и сейчас, когда Его Величество отправился развлекаться вместо уроков.
Вспомнив слова, которые Чу Чжао только что произнесла в присутствии Дэн И, и то, как она ни капли не испугалась, а Дэн И в итоге оставил это без последствий, Се Яньфан снова улыбнулся.
Он, разумеется, понимал доводы Цай-бо, однако строгость тайфу к императрице отличалась от его отношения к другим. Она была лишена подтекста; это была чистая строгость, проявлявшаяся и в словах, и в облике.
Такая строгость была искренней.
Ду Ци пригнал повозку с лошадьми, прервав раздумья Се Яньфана. Тот приподнял полог и сел внутрь. Цай-бо последовал за ним. Внутри было просторно и удобно, на столике стояли жаровня и чайная утварь. Цай-бо привычно принялся разливать чай.
— За те полгода, что вы, сань-гунцзы, отсутствовали при дворе, тайфу и императрица стали ещё ближе, — заметил Цай-бо.
Разумеется, близость тайфу и императрицы его не беспокоила. Тревожило его то, что императрица могла привести Его Величество к сближению с тайфу.
Им на редкость хорошо было известно, насколько сильно Его Величество привязан к этой императрице; её предпочтения слишком сильно влияли на государя.
— В этот раз вы, сань-гунцзы, уладили все дела дома. Род Се не явится в столицу, и мы действительно превратились для Его Величества в дальних родственников.
Сказав это, Цай-бо тихо вздохнул.
— Я понимаю ваши опасения, сань-гунцзы. Сейчас мы не вступаем в конфликт с тайфу и императрицей ради блага Его Величества, но ведь Его Величество — дитя нашей семьи. То, что старший господин и господин не могут быть к нему близки, — воистину несправедливо.
— Его Величество не станет отдаляться от нас лишь из-за расстояния, — негромко произнёс Се Яньфан, сжимая чашку с чаем. — По моём возвращении глаза Его Величества сияли при виде меня. Не было и тени отчуждённости, напротив, он стал ещё ближе.
Сам он покинул столицу, но каждые полмесяца писал письма Чу Чжао, рассказывая о виденном в пути, о новостях из районов бедствия и даже о запутанных связях между местными чиновниками, не умалчивая и о горестях народа после катастрофы.
Эта девушка читала те письма Сяо Юю, потому что знала: так маленькому императору будет проще познать Поднебесную.
Искренность и близость передавались именно так, через кончик кисти.
Возможно, даже лучше, чем при личных встречах.
Расстояние никогда не было преградой. Прежде из-за вопроса жизни и смерти тот ребёнок ненавидел его, между ними была пропасть, но время и искренность со временем всё сгладили.
— К тому же, тайфу во всём слушается императрицу, и близость между ними не должна вызывать тревоги. Они поступают так, потому что их цели и стремления совпадают. Однако люди переменчивы, и их стремления не могут оставаться одинаковыми вечно.
Он посмотрел на Цай-бо.
— Знает ли няннян-императрица, что тайфу отправил пограничным войскам два указа?
К моменту наступления ночи Сяо Юй уже крепко спал.
Сегодня на празднике любования цветами было множество развлечений: метание стрел в кувшин, стрельба из лука, качели, ма поло. Чу Чжао провела с Сяо Юем всё время.
Вернувшись, Сяо Юй ещё и выполнил уроки, обещанные Дэн И.
Закончив все дела, изнурённый ребёнок мгновенно уснул.
Чу Чжао взяла лежавшую у постели бамбуковую трубку.
— Его Величество уже давно этим не пользовался, — вполголоса произнёс Ци-гунгун. — Может быть, убрать?
Чу Чжао покачала головой:
— Давай ещё подождём. Пусть он сам скажет, что это ему больше не нужно, не будем решать за него.
Ци-гунгун отозвался согласием и помог опустить полог:
— Няннян, идите и вы отдыхать.
Чу Чжао не пошла отдыхать, а направилась в кабинет, чтобы просмотреть доклады и узнать, как продвигаются государственные дела. В этом заключались её «уроки».
Хотя сейчас она лишь правила из-за занавеса и не имела права высказывать своё мнение о делах двора, она не могла позволить себе оставаться глухой и немой, заседая в тронном зале.
А-Лэ раскуривала благовония в комнате, одновременно переговариваясь с Сяомань. О чём-то споря, они, казалось, вот-вот разругаются.
— О чём вы спорите? — подняв голову, спросила Чу Чжао.
Сяомань фыркнула и не ответила.
А-Лэ с улыбкой сказала:
— Мы не спорим. Просто я гадаю, напишет ли сяоцзе письмо Чжун-шу завтра, а Сяомань думает, что сяоцзе напишет Чжун-шу послезавтра.
Хотя от императорского двора приходили вестники из пограничного округа, Чу Чжао продолжала вести переписку с Чжун Чжанжуном. Разумеется, в целях безопасности письма передавались через Сяомань и Мумяньхун.
Поэтому Чу Чжао писала и Мумяньхун тоже.
Последнее письмо было отправлено ещё до наступления года, и вот уже в мгновение ока пришла весна.
С Чжун-шу всё было в порядке, сведения о действиях императрицы можно было найти и в официальных вестниках, а вот Мумяньхун ради обучения пятидесятитысячного войска скрылась в глухих лесах, среди холмов, ущелий и пустошей, практически отрезав себя от мира.
Она, должно быть, очень по ней скучает.
— Вовсе я не гадаю, нечего тут гадать, — фыркнула Сяомань. — Двор отправил указ в пограничный округ, скоро оттуда пришлют людей в столицу. Возможно, Чжун Чжанжун приедет лично. Если есть вопросы — спросите в лицо.
Об этом Чу Чжао, конечно, знала. Решение было принято на совете, и она лично видела тот указ.
А-Лэ с волнением и надеждой спросила Чу Чжао:
— Сяоцзе, а Чжун-шу приедет лично?
Чу Чжао невольно рассмеялась:
— Как Чжун-шу может приехать? Он не может покинуть пост.
А-Лэ снова спросила:
— Тогда… приедет ли А-Цзю? Ведь А-Цзю при Чжун-шу, тот может прислать его вместо себя.
А-Цзю… Чу Чжао на мгновение замялась, кивнула и тут же покачала головой:
— Я не знаю.
— Сяоцзе, вам следовало прямо сказать тайфу, чтобы вызвали его, — промолвила А-Лэ.
Чу Чжао покачала головой:
— Так нельзя. В этом деле он должен решить сам, нельзя принуждать его к приезду. — Она отложила доклад и посмотрела на яркий дворцовый фонарь. — К тому же, А-Цзю очень нравятся пограничные войска.
Там, в пограничном округе, он — А-Цзю, а не Се Яньлай.
Столица для него — клетка, так что пусть лучше не приезжает.
— Не беспокойся, Чжун-шу всё устроит, когда получит указ, — с улыбкой произнесла Чу Чжао. — Будем просто ждать возможности услышать слова Чжун-шу в тронном зале.
А-Лэ кивнула и присела напротив Чу Чжао.
— Чжун-шу не приедет, насчёт А-Цзю тоже неясно, — сказала она, протягивая руку, чтобы растереть тушь. — Сяоцзе, вам всё же стоит написать письмо сегодня. Тогда, пока вы будете слушать слова Чжун-шу во дворце, Чжун-шу сможет услышать ваши слова в пограничном округе.
Чу Чжао с улыбкой кивнула:
— Хорошо, сегодня ночью я напишу два письма… нет, три письма.
С этими словами она разложила бумагу и обмакнула кисть в тушь.
Сяомань не подошла, а, напротив, сделала несколько шагов к выходу, бдительно осматриваясь по сторонам. Однако на её губах заиграла лёгкая улыбка: среди этих двух или трёх писем обязательно найдётся одно для тётушки.
Глубокой ночью Се Яньфан, уже закончивший умывание, тоже что-то писал.
— Господин. — Ду Ци толкнул дверь и вошёл, а следом за ним — Се-ци-е. — Из округа Юньчжун пришло известие, что Се Яньлай прибудет к императорскому двору в качестве военного посланника пограничных войск.
Се Яньфан поднял голову и лишь негромко отозвался, его лицо не изменилось, но Се-ци-е уже был мрачнее тучи.
— Неужели те люди не передали ему? — с ненавистью в голосе проговорил он. — Мы отправили туда столько людей, неужто все они — сплошные глупцы?
Се Яньфан усмехнулся:
— Седьмой дядя, вы ведь и сами знаете: когда это он был послушным?
Се-ци-е, конечно, тоже это знал и холодно произнёс:
— Прежде на его непослушание можно было закрыть глаза, но если в этот раз он помешает нашим делам, то пусть ему больше никогда не придётся слушать чужих речей, пусть умрёт на полпути, всё равно от него больше нет никакого проку.
Се Яньфан, сжимая кисть, задумался:
— Умереть на полпути? Я обдумаю все выгоды и убытки.
- Признание родителя птенцом (雏鸟认亲, chú niǎo rèn qīn) — психологический феномен, при котором новорождённый признаёт первым увиденное живое существо своим родителем. Здесь: сильная привязанность ребёнка к первому, кто проявил о нём заботу. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
