— Хуанхоу-няннян, — Мумяньхун на этот раз отложила палочки и поднялась. — Я сейчас же пойду всё подготовлю.
Чу Чжао тоже встала:
— Через несколько дней я вместе с Дин Дачуем и остатками армии Лунвэйцзюнь вернусь в столицу. Вы же останетесь здесь и дождётесь людей Чжун-шу, чтобы они приняли войска, а затем вместе с ними отправитесь обратно в округ Юньчжун.
Мумяньхун ответила согласием, ещё раз взглянула на неё и вышла.
Чу Чжао, оставшись на месте, с облегчением выдохнула.
Оказалось, ладить с ней не так уж и трудно.
— Ну как?
— Глава, что она сказала?
Как только Мумяньхун вернулась в свой шатёр, к ней тут же поспешно подошли несколько мужчин. Вид у них был взволнованный и полный надежды.
— Она признала тебя?
— Назвала тебя нян?
Мумяньхун посмотрела на них и улыбнулась:
— Нет. — Не давая им опомниться, она достала верительную бирку и помахала ею. — Но зато она отдала нам пятьдесят тысяч воинов, которых передал Чжуншань-ван.
Мужчины остолбенели, словно не до конца поняли её слова.
— Пятьдесят тысяч, — повторила Мумяньхун. — У каких ещё горных разбойников в Поднебесной найдётся столько людей? Отныне мы и впрямь станем первыми разбойниками в мире.
С этими словами она рассмеялась. Двое мужчин тоже заулыбались, но третий пришёл в себя.
— Да ну, Хун-цзецзе, — сказал он. — Это же каторжный труд. Разве легко управлять пятьюдесятью тысячами воинов?
Тем более что это мятежники, которых взрастил Чжуншань-ван.
Она явно хочет, чтобы мы их приручили.
Остальные двое тоже опомнились.
— Глава, это же снова нас заставляют работать!
— Сколько всего ты для неё сделала, а она даже нян тебя не назвала!
— Сама матерью не признаёт, а поручения раздавать не стесняется. Что это вообще значит?
— Она носит фамилию Чу, в её жилах течёт кровь Чу Линя — такая же чёрная душа и жестокая рука.
— Эти отец с дочерью оба друг друга стоят, только и знают, как помыкать тобой.
Жалобы сыпались одна за другой. Когда сорвалось последнее слово, один из мужчин толкнул говорившего локтем. Тот смущённо замолк и посмотрел на Мумяньхун.
— Глава, я… я не то имел в виду, — заикаясь, начал он оправдываться. — Я не на тебя жалуюсь.
— Глава, мы пойдём за тобой куда угодно, — добавил первый. — Мы ничего не боимся, просто не хотим, чтобы тебя обижали.
Другой тоже кивнул с угрюмым видом:
— Вот именно, нельзя ей так издеваться над людьми.
Мумяньхун посмотрела на троих и улыбнулась:
— Я понимаю ваши чувства. Но не волнуйтесь, она не помыкает мной и уж тем более не обижает. Она делает это ради нашего блага.
Она не стала ничего скрывать от братьев и пересказала им слова Чу Чжао.
Лица троих заметно просветлели.
— Да уж, нелегко быть императрицей, — пробормотал один из них.
Мумяньхун ответила:
— Ничего не даётся легко. Быть императрицей, самым высокородным человеком в Поднебесной — значит вкусить и самую большую горечь в мире.
Другой мужчина помедлил, но всё же не удержался:
— Пусть официально она тебя не признаёт и на весь мир не объявляет, но с глазу на глаз-то могла бы назвать матерью.
Мумяньхун на мгновение замолчала.
— Теперь она не боится смотреть мне в глаза и не избегает меня, — с улыбкой проговорила она. — В душе она уже принимает меня. Не нужно спешить.
Сказав это, она тихо вздохнула и подняла глаза к ночному небу.
— Хотя я признаю её своей и постоянно о ней думаю, на самом деле я не уверена, действительно ли я делаю всё это ради неё.
Трое мужчин переглянулись. Что она имеет в виду? Если не ради неё, то ради чего?
— Я считаю её дочерью, потому что я её родила. Мать должна, просто обязана заботиться о своей дочери, — сказала Мумяньхун. — Но на самом деле я… я и сама не знаю: это я о ней пекусь или просто «мать» во мне.
Мужчины запутались окончательно и лишь растерянно хлопали глазами.
Глядя на них, Мумяньхун и сама рассмеялась — она и правда не могла толком ничего объяснить.
— Но только что, глядя, как она ест передо мной и разговаривает со мной, я вдруг всё поняла, — тихо произнесла она. — Это именно я о ней думаю, это я счастлива, что у меня есть дочь, и это мне невыносимо больно оттого, что когда-то я её оставила. Я…
Она опустила голову, скрывая внезапно повлажневшие глаза.
Трое мужчин обменялись взглядами. Хотя при людях глава всегда вела себя как нежная красавица, на деле она убивала не моргнув глазом и била без промаха. Слёз же от неё и вовсе никогда не дождёшься…
— Не знаю даже, как сказать, — Мумяньхун подняла голову и улыбнулась. — Просто не волнуйтесь. У меня всё хорошо, я очень рада.
Видно было, что это правда. Трое кивнули и не стали больше ничего расспрашивать:
— Тогда, глава, не будем тебе мешать, занимайся своими делами.
Проводив Мумяньхун взглядом до самого шатра, мужчины вновь переглянулись.
— И всё-таки, — вполголоса проговорил один из них. — По мне, так эта Чу Чжао точь-в-точь как Чу Линь: сладкие речи, а душа чёрная. Гляньте, как она парой слов задурила голову главе…
Двое других дали ему по пинку:
— Помолчи лучше.
Смеясь и подшучивая друг над другом, троица скрылась в ночи. А в это время та самая «чернодушная» Чу Чжао, сидя в своём шатре, задумчиво смотрела в чашу.
В чаше лежали маринованная куриная лапка и шарик из редьки.
Это Мумяньхун только что в знак взаимной вежливости положила ей.
Какое совпадение: именно их она любила больше всего. А-Лэ специально заказывала их в трактире.
Значит, Мумяньхун знала её вкусы.
Сама Чу Чжао не знала, что нравится Мумяньхун, поэтому угощала её тем же, что любила Сяомань. Она хорошо знала Сяомань, а та всегда была неразлучна с Мумяньхун.
Мумяньхун же никогда не жила с ней рядом. Лишь в эти последние дни они были вместе, но в походах, когда приходится спать под открытым небом, пить чай с молоком и грызть сухие лепёшки, не до изысков. Как же она узнала?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
