Солдаты постепенно возвращались в строй, окружая Чу Чжао и скрывая её среди своих рядов, и только тогда она наконец вздохнула с облегчением.
Она оглянулась: персикового сада позади уже не было видно, как не было видно и тех, кто любовался пейзажем.
— Сяоцзе, — А-Лэ, пришпорив коня, негромко спросила, поравнявшись с ней, — вы только что с Се-сань-гунцзы не ссорились?
Она находилась в стороне и видела, как сяоцзе и Се Яньфан пили чай и переговаривались, но атмосфера казалась странной. А-Лэ не могла объяснить, в чём именно заключалась эта странность, но всё было совсем не так, как во время встреч с Се Яньлаем.
По логике вещей, Се Яньфан был куда более приятным человеком, чем Се Яньлай.
— Мы не ссорились, — объяснила Чу Чжао, ничего не скрывая от А-Лэ. — Се-сань-гунцзы не совсем понял мои недавние действия, и я давала ему объяснения.
Эти слова А-Лэ поняла и хлопнула ладонью по холке коня:
— Что значит — не понял! Он посмел упрекать сяоцзе? По какому праву! Сяоцзе, вы пошли на такой огромный риск, помешали Чжуншань-вану творить зло, погасили пламя войны и спасли народ из воды и огня, а он ещё смеет вас упрекать?
Если бы это не слетело с уст самой сяоцзе, А-Лэ ни за что бы не поверила.
Как мог Се Яньфан винить сяоцзе за подобное?! Разве не должен он был поздравить её, выразить восхищение и быть по гроб жизни благодарным?
— Успокойся, — улыбнулась Чу Чжао. — Я пошла на этот риск и совершила всё это ради собственного дела, к Се-сань-гунцзы это не имеет никакого отношения.
А-Лэ округлила глаза:
— Как это — не имеет…
— Вот именно — не имеет, — Чу Чжао тоже посмотрела на девушку, широко раскрыв глаза. — Потому что у других людей тоже есть свои дела.
— Сяоцзе, это не просто «другие люди», — поправила её А-Лэ. Теперь она уже не была невежественной служанкой из пограничного округа. — Это называется важные дела государства и семьи!
Чу Чжао даже опешила от её слов, а затем рассмеялась.
— Да, А-Лэ права, — кивнула она и тихо вздохнула. — В этом-то и вся суть: это дело государственной важности, но делают его отдельные люди, а у каждого человека есть свои личные интересы.
— У сяоцзе нет личных интересов! — обиженно воскликнула А-Лэ.
Чу Чжао покачала головой:
— Есть.
А-Лэ издала неопределённый звук и умолкла. Раз сяоцзе говорит, что есть, значит… так оно и правильно.
— У Се-сань-гунцзы свои планы. Я не советовалась с ним, когда решилась на это. И хотя я разрешила важное государственное дело, я нарушила его собственные замыслы, — вполголоса продолжила Чу Чжао.
На этот раз А-Лэ всё поняла и тоже понизила голос:
— Значит, он рассердился? — Она немного занервничала и крепче сжала поводья. — Не причинит ли он вреда сяоцзе?
Несмотря ни на что, она сама не знала, почему у неё возникла такая мысль, ведь в глазах всего мира Се-сань-гунцзы был прекрасным человеком.
Чу Чжао снова покачала головой:
— Нет, Се-сань-гунцзы — человек очень искренний. Если у него возникают сомнения, он сразу приходит и спрашивает меня. Когда всё проясняется, он перестаёт сердиться.
Се Яньфан прямо дал понять, что эта война Чжуншань-вана была под его контролем и даже была ему выгодна. Это означало, что род Се намеревался использовать битву, чтобы ещё больше укрепить свою славу. Но Чу Чжао спутала им карты.
Поэтому она тоже честно призналась Се Яньфану: война Чжуншань-вана была шансом и для неё, она должна была принять в ней участие, чтобы завоевать имя для себя. Она сделала это ради собственных целей, а не для того, чтобы намеренно противостоять Се Яньфану.
Она действовала, исходя из ситуации, а не против личности.
Недоверие, страх, восхищение, даже жажда славы и власти — Се Яньфан мог принять всё это. Он мог это понять и даже выглядел при этом вполне довольным.
Се-сань-гунцзы — это орёл, парящий в небе, его не заботят личные интересы простых смертных. Главное, чтобы в них не было злого умысла.
Хотя нет, даже злой умысел он, вероятно, смог бы принять, но всё зависело от того, на кого этот умысел направлен. Муравьи, дикие кролики, птицы или рыбы — это не имело значения. Но если бы речь шла о равном ему сородиче…
Тогда для Се-сань-гунцзы, скорее всего, существовал бы только один исход: либо я, либо ты.
Чу Чжао прижала руку к груди и снова тихо выдохнула. Конечно, у неё не было злых намерений по отношению к Се Яньфану, хотя в прошлой жизни род Се и считался её врагом: они проклинали её отца, оклеветали её, назвав порочной императрицей, и убили Чжун-шу…
Однако в этой жизни, узнав подоплёку событий, она поняла, что из-за интриг Сяо Сюня и Чу Ланя род Се и её род Чу действительно оказались по разные стороны баррикад.
В этой жизни она и Се Яньфан встали на одну сторону, и она вовсе не желала враждовать с ним.
Разумеется, она не открывала Се Яньфану сердце до конца — в самой глубине её души всё ещё таились личные мотивы, которые нельзя было выставлять напоказ.
В этой жизни она захватила инициативу и, пользуясь этим преимуществом, вступила в круговорот смут Великой Ся. Она действительно перехватила возможности у многих людей, включая Се Яньфана.
Чу Чжао с лёгким чувством вины снова оглянулась назад. Ничего, ничего. Как бы Се Яньфан ни гадал, как бы ни выведывал — даже паря на самой вершине горного пика, он этого не обнаружит.
— Раз не сердится, то и ладно, — пробормотала рядом А-Лэ. — Сяоцзе сделала это ради императора. Если маленький император не сердится, то и ему не полагается. А если вздумает гневаться, то это уже обман государя и пренебрежение высшими.
Чу Чжао расхохоталась:
— Ох, А-Лэ, как же много ты теперь знаешь!
А-Лэ хмыкнула и вздёрнула подбородок:
— Я всё-таки служанка, которая присутствовала на аудиенциях в главном зале дворца.
Чу Чжао снова рассмеялась:
— Хорошо, давай поспешим в столицу, чтобы снова войти в зал и слушать дела императорского двора!
Но чтобы вернуться в столицу и заниматься делами двора, нужно было снова сменить лошадей.
У последней почтовой станции за пределами границ столицы Чу Чжао велела Дин Дачую отвести людей сменить коней, а сама вместе с А-Лэ отправилась передохнуть в чайную неподалёку.
Места здесь были уже процветающие: почтовая станция выглядела великолепно, вокруг царило оживление, хотя в самой чайной в это время сидело всего четыре-пять человек.
Заметив приближающуюся Чу Чжао, они в волнении и некотором напряжении поднялись со своих мест.
А-Лэ радостно воскликнула:
— Это же Чжан-цзюньтоу!
В появлении Чжан Гу и его людей здесь не было ничего удивительного. Чу Чжао скрывала свои передвижения от местных властей и простого народа, но станционные солдаты, и особенно Чжан Гу, всегда знали, где она находится.
Чу Чжао с улыбкой произнесла:
— Теперь его следует величать Чжан-дажэнь.
К этому моменту они уже вошли в чайную. Услышав её слова, Чжан Гу поспешно поклонился:
— Благодарю за покровительство, няннян.
Его товарищи позади тоже один за другим склонились в поклоне, желая взглянуть на Чу Чжао, но не осмеливаясь задерживать на ней взор.
— Прошу всех оставить церемонии. Я прибыла в столицу без полагающейся императрице свиты именно для того, чтобы не раскрывать свою личность, — улыбнулась Чу Чжао. — Считайте меня по-прежнему А-Фу.
На такое они не осмелились бы, однако упоминание об А-Фу и делах минувших дней заметно сняло напряжение. Один из солдат решился заговорить:
— Звать вас А-Фу мы не смеем, так что лучше будем называть вас Чу-сяоцзе.
Чу Чжао, улыбаясь, кивнула в знак согласия.
Чжан Гу пригласил её сесть и сказал:
— Хотя Дянься говорила, что не нужно встречать её с торжествами, мы всё же хотели повидаться. Дянься совершила такой великий подвиг, но возвращается в столицу в безвестности и тишине…
Ранее, когда император лично вёл войска в поход, народ приветствовал его толпами, застилавшими горизонт. Императрица тоже участвовала в походе и к тому же предотвратила ещё большие потери в войне, но возвращалась так незаметно, что на душе у них было неспокойно.
Чу Чжао улыбнулась:
— Это моё желание. Если бы я захотела вернуться с помпой, император и двор не стали бы возражать. Просто я не люблю лишних хлопот и хочу как можно скорее и спокойнее вернуться во дворец.
Чжан Гу кивнул:
— Мы понимаем. Но хоть мы и понимаем, всё же… — Он указал на стоящий в глубине стол. — Мы хотели бы вместо вина использовать чай, чтобы выразить вам нашу признательность.
Чу Чжао посмотрела на расставленный чай и закуски. Это был второй раз, когда её угощали чаем по пути в столицу. Она приподняла бровь и с улыбкой спросила:
— Вы тоже сами заваривали этот чай?
В чайной были только они, хозяина заранее спровадили.
Услышав это, один из почтовых солдат не сдержал смешка:
— Ну нет, это не пойдёт. Чай, который завариваем мы, решительно невозможно пить.
На самом деле чай, заваренный хозяином придорожной лавки, тоже не отличался изысканным вкусом и не шёл ни в какое сравнение со знаменитыми сортами, которые собственноручно готовил Се Яньфан. Но Чу Чжао, разумеется, было неважно, каков чай на вкус; она принимала не напиток, а искренние чувства этих людей.
Сделав лишь пару глотков, все принялись увлечённо обсуждать недавние события.
— Эр-си скоро возвращается? — спросила Чу Чжао. — Его раны затянулись?
Эр-си был тем самым почтовым солдатом, который доставил весть о том, что Чжуншань-ван-шицзы поднял войска против императорского двора.
Чжан Гу беспомощно покачал головой:
— Нет. По-хорошему, ему нужно ещё полгода восстанавливаться, но этот упрямый мальчишка и слушать ничего не желает, всё рвётся обратно.
Чу Чжао сказала:
— Для старшего брата Чжана это место — дом, разумеется, его сердце летит домой, словно стрела. — И добавила: — А похороны того погибшего старшего брата Вана уже устроены должным образом?
Чжан Гу ответил:
— Дянься, не беспокойтесь, всё устроено. У него остался сын, если в будущем он захочет пойти в армию, я приму его прямо под своё начало.
Чу Чжао кивнула и с улыбкой добавила:
— Можно также устроить его к А-Цзю.
А-Цзю… При звуках этих знакомых и одновременно ставших чужими имён Чжан Гу невольно расплылся в улыбке:
— А-Цзю уже стал великим генералом? Эр-си в письмах писал, что он невероятно хорош.
Чу Чжао махнула рукой:
— Пока ещё нет, пока ещё нет. Чтобы стать великим генералом, ему нужно совершить ещё больше подвигов. — Она снова улыбнулась: — Но, должно быть, это случится совсем скоро?
Чжан Гу, конечно, знал, как трудно даются воинские заслуги, титулы и чины, но всё же твёрдо кивнул:
— Обязательно скоро.
И эта скорость была вовсе не потому, что Се Яньлай — отпрыск рода Се.
— А-Цзю… он и умён, и силён.
Один из почтовых солдат, словно что-то вспомнив, взял стоящую в стороне чашку, поставил на стол и налил чаю:
— Сегодня мы собрались вместе, и нельзя забывать об А-Цзю, поставим чашку и для него.
Чжан Гу расхохотался и, подняв чашу, произнёс:
— В день нашей встречи давайте поздравим А-Фу и Чу-сяоцзе с их защитой страны, спасением народа и славными боевыми заслугами!
Почтовые солдаты, подняв чашки, громко отозвались.
А-Лэ тоже подняла чашку и вместе с Чу Чжао и остальными осушила её одним глотком.
Допив эту чашу, Чу Чжао снова налила чаю и сказала:
— Мы отпраздновали радостные события, теперь же давайте выпьем по чаше за тех братьев, что не смогли быть сегодня с нами, за павших воинов и погибший простой люд — за всех этих несчастных.
Сказав это, она вылила чай на землю.
Чжан Гу и остальные расчувствовались ещё сильнее, они один за другим наполняли чашки и выливали чай на землю.
Когда вторая чаша была выпита, Чу Чжао вновь наполнила чашку и подняла её:
— А в этой третьей чаше давайте пожелаем А-Цзю поскорее получить звание великого генерала.
В чайном навесе раздался дружный смех, все разом встали, подняли чашки и осушили их до дна.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
