Чу Чжао знала, что этот день настанет.
Но она не думала о том, что почувствует, когда этот день действительно придёт.
Раньше, когда она была рядом с отцом, всякий раз, когда он закрывал глаза и засыпал, её сердце замирало от страха, и только убедившись, что пульс ещё бьётся, она начинала дышать снова.
В это мгновение она держала отца за запястье и не чувствовала пульса; она слышала лишь, как гулко стучит её собственное сердце.
Голос Чжун Чжанжуна доносился будто издалека.
— Генерал всё это время держался только на лекарствах, и у него оставалось последнее снадобье.
— Тогда говорили, что это средство на крайний случай. Приняв его, засохшее дерево может на мгновение вновь зацвести весной, но лишь на мгновение.
— Если бы генерал не принял это последнее снадобье, он, даже в беспамятстве, продержался бы ещё долго.
— Генерал наставлял меня прежде… он говорил, что хочет умереть на поле боя.
Сказав это, Чжун Чжанжун всхлипнул, и по его лицу потекли слёзы.
— Сяоцзе, прошу, прости меня за то, что я не сказал тебе и поступил по своему усмотрению.
Чу Чжао повернулась к нему:
— Чжун-шу, ты не поступал по своему усмотрению, это был выбор отца, смотри. — Она снова взглянула на Чу Линя. — Как счастлив отец.
— Отец не просто умер на поле боя.
— Он сразился с Силиан-ваном и вновь одержал над ним победу.
— И ещё…
Она снова посмотрела на Чжун Чжанжуна и улыбнулась.
— Ещё была я, я сражалась плечом к плечу вместе с ним.
— Последний путь отца был ярким и стремительным.
Чжун Чжанжун неловко вытер слёзы широкой ладонью и кивнул:
— Да, верно, генерал был очень счастлив. Раз сяоцзе была рядом, раз он вместе с воинами вышел на поле боя и ещё раз разбил Силиан, у генерала в этой жизни не осталось сожалений.
У неё тоже не осталось сожалений. В этот раз она успела к отцу, была с ним рядом, вместе с ним вышла на поле боя. Она позволила отцу увидеть, что у неё на душе, дала ему понять, что он не зря растил эту дочь, показала, насколько она сильна и бесстрашна. Теперь отец мог уйти со спокойным сердцем.
— Объявите приказ. — Чу Чжао протянула руку и закрыла всё ещё открытые глаза Чу Линя. — Генерал гвардии Чу Линь скончался.
Чжун Чжанжун в некотором сомнении спросил:
— Прямо сейчас? Можно ли это делать?
Хотя Силиан-ван отступил после этой битвы, война ещё не была окончена. Не пошатнётся ли боевой дух, если объявить о смерти Чу Линя?
Чу Чжао опустилась на колени перед отцом и произнесла:
— Именно сейчас. Пусть воины знают, что генерал сражался вместе с ними и пал на поле боя. Пока в их сердцах живёт память о таком генерале, он будет незримо присутствовать среди них, даже если его больше нет. И даже если Силиан-ван немедленно вернётся, воины не дрогнут.
Генерал истощил последние жизненные силы, чтобы заставить Силиан-вана отступить. Известие о его смерти в такой момент не вызовет паники.
Скорбь обратится в силу.
Бесстрашие сделает их сокрушительными.
Скорбящее войско непременно победит.
Чжун Чжанжун ответил согласием, встал, лично подошёл к боевому барабану и ударил в него.
Солдаты и командиры, собиравшиеся и перегруппировывавшиеся, замерли, услышав этот внезапный звук. Это был не боевой клич барабанов, а похоронный звон. Все в потрясении посмотрели в ту сторону, откуда доносился грохот; неподалёку заколыхались сигнальные знамёна, и послышались громкие выкрики:
— Провожаем героическую душу генерала гвардии Чу Линя!
Воины на равнине, подобно чёрным тучам, хлынули к главному лагерю под рокот громогласных возгласов:
— Генерал гвардии Чу Линь!
— Провожаем героическую душу генерала!
Гром гремел так сильно, что, казалось, содрогнулась половина небосвода.
На далёком горном склоне прежде спокойные кони заволновались, но всадники забыли их усмирить.
Сяомань, которая раньше упрямо отворачивалась, теперь тоже повернула голову с потрясённым видом:
— Чу Линь умер? Правда это или ложь? Неужели это военная хитрость, чтобы запутать силянцев?
Она хотела сказать что-то ещё, но стоящий рядом человек предостерегающе взглянул на неё, давая понять, что нужно замолчать.
Сяомань умолкла и посмотрела на женщину перед собой.
Та долгое время оставалась неподвижной, не реагируя ни на громоподобные звуки, ни на дрожь земли под ногами.
Подул холодный ветер; она подняла руку, смахнула застывшую в уголке глаза слезу, похожую на жемчужину, и тихо произнесла:
— А-Мянь, проводи генерала.
Похороны Чу Линя отложили до окончания войны и прибытия официальных лиц от императорского двора с посмертными почестями, чтобы провести официальное погребение.
В эти два дня Чу Чжао казалась то очень занятой, то праздной.
Она занимала место отца, обсуждая военные дела с офицерами, но только слушала и ничего не говорила; все решения принимал Чжун Чжанжун.
Она обходила лагерь раненых, утешая солдат.
По ночам она лично проверяла большой лагерь.
Всё было так, будто отец всё ещё был рядом.
Стоя на пустыре, Чу Чжао чувствовала ледяное дыхание ветра. Позади послышались шаги.
Чу Чжао не обернулась, словно не заметив прихода, пока человек не окликнул её.
— Хуанхоу-няньнян так усердствует в военных делах, что даже не может поесть, — сказал Се Яньлай.
Чу Чжао ответила:
— Няньнян не голодна. Няньнян всем сердцем предана стране и народу, ей достаточно питаться ветром и пить росу.
Се Яньлай едва сдержал смех. Эта девчонка всегда была такой: в любое время и в любом месте могла говорить несерьёзные вещи, даже в такой момент…
Он перестал улыбаться, встал рядом с ней и бросил ей что-то в руки.
— Подношение няньнян от этого офицера, прошу принять с улыбкой, — произнёс он.
Чу Чжао взяла бумажный свёрток, развернула его и, увидев жареную куриную ножку, кивнула:
— Верный мой подданный проявил заботу. А-Лэ, награди его.
А-Лэ с улыбкой отозвалась.
Се Яньлай не стал благодарить за милость, лишь сухо усмехнулся и отвернулся, глядя на густую ночную тьму, в которой огоньки города мерцали, словно звёзды.
Стоящая рядом девушка молча ела куриную ножку.
— Если на сердце тяжело — поплачь, — вдруг сказал Се Яньлай.
Чу Чжао, жуя куриную ножку, подняла на него глаза и невнятно возразила:
— О чём ты, мне не грустно. Я же говорила, я давно была к этому готова.
Се Яньлай посмотрел на неё сверху вниз:
— Какая может быть подготовка, когда уходят родители?
В миг утраты сердце всё равно разрывается от боли.
Подготовка — это лишь безысходность, а не отсутствие боли.
Она облачила своё сердце в доспехи из оправданий, мол, генерал не оставил сожалений и отец был счастлив, а в итоге даже не смеет войти в комнату, где он жил.
Она попросту не решалась войти в пустую комнату, не смела думать о человеке, которого больше никогда не увидит.
В холодном лунном свете из глаз девушки покатились крупные слёзы; она обхватила колени руками и беззвучно зарыдала.
А-Лэ тоже заплакала. Ей хотелось отругать Се Яньлая за то, какой он несносный — одной фразой довёл сяоцзе до слёз, — но в то же время она испытала облегчение. После смерти генерала сяоцзе вела себя слишком спокойно и рассудительно: выстраивала оборону против Силиан, отправляла гонцов к императорскому двору, готовилась к поминкам. Всё было чётко и вызывало восхищение, но А-Лэ знала, что это неправильно. Состояние сяоцзе было ненормальным.
В детстве сяоцзе могла разрыдаться, если не находила отца, играя в прятки.
Теперь же его было не найти никогда. Какая же мука должна была терзать её душу.
Но А-Лэ не решалась ничего сказать, не знала, как начать разговор.
К счастью, был этот Се Яньлай, который никогда не лез за словом в карман.
Только он мог заставить сяоцзе плакать.
А-Лэ увидела, как Се Яньлай, переступив с ноги на ногу, сел рядом с сяоцзе. Она глубоко вздохнула и отступила на несколько шагов назад.
Когда Чу Чжао проснулась, уже совсем рассвело. Оглядевшись по сторонам, она на мгновение замерла, узнав комнату отца.
Она по-прежнему спала на маленькой кушетке у кровати, но на самой кровати не было спящего отца.
Его больше не было.
В этой жизни у неё тоже не осталось отца.
Сердце Чу Чжао внезапно пронзила острая боль; она невольно согнулась, прижав руку к груди, и вдруг почувствовала что-то жирное. Из-за пазухи что-то выкатилось…
Недоеденная куриная ножка.
Чу Чжао остолбенела, чувствуя одновременно досаду и желание рассмеяться:
— А-Лэ, А-Лэ!
А-Лэ вбежала в комнату:
— Сяоцзе проснулась?
Чу Чжао, держа куриную ножку, спросила:
— Что произошло? Ладно, вы меня не переодели и не умыли, но зачем позволили мне спать в обнимку с куриной ножкой?
А-Лэ рассмеялась:
— Это не моя вина. — Она ткнула пальцем в сторону двери, ябедничая: — Это Се Яньлай не разрешил. Сказал, пусть ты так спишь, и не разрешил тебя тревожить.
Прошлой ночью… Чу Чжао помнила, что плакала, а потом, рыдая, уснула. По правде говоря, с тех пор как она встретилась с отцом, она ни разу не спала крепко.
— Когда ты уснула, Се Яньлай принёс тебя на руках обратно, — сказала А-Лэ. — Переодевать тоже не позволил. Снял плащ и сапоги, укрыл одеялом и сказал, что об остальном поговорим, когда выспишься. Этот парень…
Она не успела договорить, как снаружи раздались тяжёлые шаги.
Се Яньлай вошёл и холодно спросил:
— И что не так с «этим парнем»?
А-Лэ скривила губы и замолчала.
Чу Чжао улыбнулась:
— Мой любезный подданный [айцин] весьма хорош.
Разве Се Яньлай боялся этого? Он давно к подобному привык, а потому дважды усмехнулся:
— Императрица мудра.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
