Едва вступив в должность в Цензорате, Цао Цзин подал докладную против первого министра Гу. Это наверняка было сделано по его, императора, наущению. В то время как раз должно было начаться слушание по делу Ван Ци, и первый министр Гу, сославшись на болезнь, остался дома, удачно избежав всех придворных интриг. Иначе горделивые сановники из его фракции непременно бы воспользовались случаем, чтобы опереться на его авторитет.
Он обнял её и, помолчав, сказал:
— Фан Хуай, Чжан Жэнь и Ван Ивэнь много лет были близки к первому министру Гу. Сегодня я одного за другим их понизил, и сановники двора непременно решат, что первый министр Гу потерял моё расположение. При дворе много подлых людей, готовых воспользоваться моментом и добить упавшего. Если бы я сегодня на глазах у всех не одарил господина Гу, боюсь, завтра бы начались проблемы. Первый министр Гу всю жизнь служил стране и двору, он не должен закончить плохо.
Она задумалась и произнесла:
— Ваше Величество так обо всём позаботились. Интересно, будет ли первый министр Гу благодарен за вашу милость?
Уголки его губ приподнялись, и он снова наклонился и поцеловал её.
Она обожала его улыбку и каждый раз замирала, глядя на неё. Сейчас, после его поцелуя, её мысли унеслись, и рука, обнимавшая его, дрогнула.
Он позволял ей так простодушно смотреть на себя, его взгляд скользил по её бровям, носу, губам. Видя её пьяное от счастья лицо, он не удержался и, наклонившись, прошептал ей на ухо:
— Если будешь так смотреть, я забуду о твоей болезни.
Она тут же пришла в себя и, смутившись, долго смотрела в пол, прежде чем тихо произнести:
— Каждый раз, когда Ваше Величество улыбается, мне кажется, будто вы похищаете мою душу.
Он лениво откинулся на её подушки, его большая ладонь гладила её длинные волосы, глаза были прикрыты, а лицо расслабленно.
— Когда-то, на малом оглашении списков в Зале Баохэ, твоя кожа не была такой тонкой.
Она тихо ответила:
— Тогда ваша слуга думала, что Ваше Величество нарочно насмехается надо мной, и моё сердце было возмущено.
Он снова тихо усмехнулся, ничего не сказав.
Она долго нежилась в его объятиях, а потом вдруг подняла на него глаза.
— Учёные Фан и Чжан в своё время рекомендовали меня в Секретариат, а теперь из-за меня их понизили. Наверное, они меня до смерти ненавидят.
Он открыл глаза и слегка нахмурился.
Она продолжила:
— Когда-то я просила господина Ляо, чтобы господин Сюэ помог мне в деле Ван Ци. Теперь господин Сюэ лишился поста главного цензора. Боюсь, даже господин Ляо будет на меня в обиде. — Она помолчала и уткнулась ему в шею. — У Вашего Величества громовые методы. Всего за полдня вытеснить старых сановников, понизить ничтожную слугу и сделать так, чтобы при дворе я больше никогда не смогла поднять головы.
Лицо его слегка напряглось.
— …Ты жалеешь?
Она сжалась в его объятиях и тихо сказала:
— Жалею ли я о том, что совершила эти поступки, за которые меня проклинают, или о том, что полюбила Ваше Величество с вашим непредсказуемым сердцем?
Он почувствовал её тёплое, лёгкое дыхание на своей шее, и в груди что-то дрогнуло.
Не дожидаясь его ответа, она вдруг сказала:
— Ваше Величество… можете обнять меня ещё крепче?
Он медленно сжал её в объятиях, крепче, ещё крепче, так сильно, словно хотел вдавить её в свою плоть и кровь, до боли в рёбрах.
Она с удовлетворением вздохнула.
— Ваша слуга не жалеет. — Помолчав, она добавила: — Ни о чём не жалею, и никогда не пожалею.
Он почувствовал, что ему стало трудно дышать.
Насколько сильно должна любить его эта женщина, чтобы снова и снова говорить ему эти слова?
Где ещё в этом мире он сможет найти такую, которая, не считаясь ни с честью, ни с позором, не прося ничего взамен, от всего сердца отдаст ему свою любовь?
Десять лет назад тот ребёнок был лишь одним из тысяч спасённых им. Но сегодня эта женщина стала алой печатью1 в его сердце, которую уже невозможно стереть.
Он закрыл глаза. Тело в его руках было мягким и тёплым. Её красоту мог понять только он, и как же ему повезло, что она так долго и преданно его любила.
Спустя некоторое время он тихо, слово за словом, произнёс:
— И я не позволю тебе пожалеть.
Она не ответила и не пошевелилась, словно уже спала.
Он подождал немного и позвал:
— Мэн Тинхуэй.
Она что-то невнятно промычала, согнула колени и, закинув ногу на его, приняла удобную позу.
Он коснулся её лица, пытаясь разбудить. Голос его звучал неуверенно:
— Перед уходом из дворца я вызвал императорского лекаря. Лю Дэган сказал, что у тебя было отравление.
Её веки дрогнули. Спустя мгновение она подняла на него глаза и тихо сказала:
— …Вчера ко мне в усадьбу приходил тот человек из уезда Фу, что бил в барабан правосудия. Он принёс домашних угощений, чтобы поблагодарить меня. Простые люди искренни, от их щедрости трудно отказаться, и я поела.
Лицо его потемнело, а голос стал ледяным:
— Ты знала, что с этой едой всё в порядке? Как можно есть то, что приносят незнакомые люди!
Она нахмурилась.
— Наверное, из-за долгой дороги в жару они испортились. Ваша слуга — не драгоценное тело Вашего Величества, почему я не могу есть что попало?
Он схватил её за подбородок и впился в неё взглядом.
— В прошлом году на Больших скачках ты недостаточно сильно разбилась, упав с лошади? Откуда ты знаешь, что сейчас при дворе никто не хочет тебе навредить?
Она замерла и лишь спустя долгое время нахмурилась:
— Значит, Ваше Величество уже и об этом знает.
Он холодно посмотрел на неё, его лицо становилось всё мрачнее.
— Что, ты надеялась, что сможешь вечно это от меня скрывать? Вэй Минсянь — бунтовщик и предатель. То, что его просто лишили должности и отправили в родные края отбывать траур, — это для него слишком легко. Ты знала об этом и не доложила мне. Неужели ты не понимаешь всей серьёзности?
Она молча опустила глаза, а затем, набравшись наглости, прижалась к уголку его губ и, уткнувшись ему в грудь, тихо прошептала:
— Ваше Величество, я всё ещё болею…
Его тело напряглось. Он не ожидал, что она снова начнёт вести себя как «бесстыдница». Но при виде её такого у него пропадало всякое желание злиться. Он просто прижал её голову к своей груди, не давая ей больше двигаться.
Летняя ночь была влажной и душной, а на ложе было ещё теплее.
Она послушно свернулась калачиком и больше не двигалась, закрыв глаза и ровно дыша. В полудрёме она пробормотала:
— …Раз Ваше Величество уже навестили свою слугу, не пора ли возвращаться во дворец?
Он ничего не ответил, лишь протянул руку и дёрнул за полог из лёгкого шёлка.
Полог плавно опустился, отделив ложе от остальной комнаты. Сквозь него пробивался тусклый свет, и вышитые на нём мелкие цветы слегка покачивались.
Вскоре она крепко заснула. Лицо её было чистым, как у ребёнка, не знающего забот. Тело мягко прижималось к нему, к его сердцу, неотделимо.
Он смотрел на её спящее лицо, осторожно снял её руку со своего плеча и, сжав в своей ладони, долго не отпускал.
Во дворе всё ещё горели фонари, но никто не смел постучать и потревожить их.
Тонкие травинки качались на ветру, стрекотали цикады, в небе сияла луна, а редкие звёзды прятались…
В комнате царили тишина и покой.
Первую ночь после восшествия на престол новый император провёл в усадьбе Мэн.
Об этом знали лишь несколько его приближённых евнухов и слуги усадьбы, но никто не осмелился проронить и слова. Во дворце знали, что император покинул его и не вернулся, но не знали, где он провёл ночь. Сановники при дворе, услышав слухи, хоть и засомневались, но, опасаясь гнева нового императора, не решились открыто задавать вопросы. Так это дело и замяли, и больше о нём никто не упоминал.
Месяц спустя бывшая императрица и Пин-ван покинули столицу и отправились в старый дворец в Западной столице Суйян.
Новый император издал указ, выделив две тысячи солдат столичной гвардии для их сопровождения и охраны, а также приказал различным дворцовым службам отправить лучших слуг для прислуживания им в старом дворце.
Ещё через полмесяца был издан указ о всеобщей амнистии. Налоги во всех провинциях были снижены вдвое, и было объявлено о проведении специальных экзаменов «по милости»2. Со всей страны в столицу приглашались самые достойные и сыновнепочтительные, чтобы пройти обучение, а самые способные могли получить должность при дворе.
Новый правитель, новая политика. Вся страна ликовала. И в это время процветания и благоденствия с севера пришла весть, которая потрясла столицу и весь двор.
Едва наступила ночь, в историческом архиве павильона Чжаовэнь всё ещё горели свечи.
Мэн Тинхуэй убирала тушь и закрывала книги, как вдруг снаружи послышались торопливые, панические шаги. Она нахмурилась, не понимая, кто мог так бегать ночью в запретных стенах дворца. Отложив дела, она быстро вышла.
Выйдя, она столкнулась с одним из молодых евнухов, давно служивших императору. Он бежал со всех ног в сторону северных ворот императорского города. Увидев её, он лишь быстро поклонился и, даже не назвав её по имени, торопливо побежал дальше по коридору.
Мэн Тинхуэй нахмурилась ещё сильнее и крикнула ему вслед:
— Юэ-гунгун, постойте! — Когда он обернулся, она подошла и спросила: — Почему такая спешка? С императором что-то случилось?
Евнух по фамилии Юэ вытер пот и покачал головой.
— С императором всё в порядке! Я по его указу спешу пригласить во дворец всех главных советников и главнокомандующих Военного совета!
Услышав, что с императором всё в порядке, она было вздохнула с облегчением, но следующие слова заставили её сердце снова сжаться.
— Уже ночь, что за срочное дело, раз понадобилось одновременно вызывать во дворец всех высших сановников?
Молодой евнух огляделся по сторонам и, убедившись, что никого нет, наклонился к ней.
— Вообще-то об этом нельзя говорить, но от госпожи Мэн я ничего не смею скрывать. В северном округе Чаоань взбунтовался лагерь «Ивового знамени»!
Мэн Тинхуэй была потрясена. Простояв мгновение в оцепенении, она дрожащим голосом спросила: — Как это могло случиться? — Подумав, она добавила: — Даже если так, это следовало бы обсудить завтра на утренней аудиенции. Зачем вызывать высших сановников ночью? Это лишь вызовет панику!
Молодой евнух на мгновение замолчал, затем, бросив взгляд куда-то вдаль, прошептал почти неслышно:
— Лагерь «Ивового знамени» взбунтовался. Глава области Цинчжоу, господин Шэнь, по приказу наместника северного округа Чаоань Дун Ичэна отправился к ним на переговоры, но мятежники схватили его и не отпускают. До сих пор неизвестно, жив он или мёртв!
Услышав это, у неё подкосились ноги, и она едва устояла.
Бунт целого лагеря императорской гвардии — это уже событие государственной важности. Но чтобы мятежники осмелились схватить и не отпускать префекта целой области, да ещё и самого близкого императору сановника!
Её губы дрожали. Собравшись с мыслями, она спросила:
— Где сейчас император?
- Алая печать (朱印 / zhū yìn) – образное выражение, означающее неизгладимый след, отпечаток в сердце или памяти. Алая печать — это оттиск личной печати красными чернилами, который служил подписью и символом подлинности.
↩︎ - Специальные экзамены «по милости» (恩科 / ēn kē) – дополнительные государственные экзамены, которые проводились вне обычного трёхлетнего цикла по особому случаю: восшествие на престол нового императора, юбилей, военная победа и т.д. Это была форма проявления императорской милости.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
У меня давно назревал вопрос по поводу отношения отца и матери нового императора ко всей этой интрижке. Они то как никто быстро знали о всех слухах. Неужели вообще никаких вопросов и бесед не было между родителями и сыном?